– Пускай, пускай ходят, пускай молебствуют! – радостно восклицал он. – Вы же, товарищи, знаете это: «они нас шимозами, а мы их иконами!»
– Уу! – одобрительно вопила в ответ толпа православных русских студентов.
А затем университет был закрыт. И начались события 1905 года.
В эмиграцию Яков Моисеевич попал уже взрослым человеком, по убеждениям – полу-кадетом, полу-социалистом, по профессии – журналистом, а по вероисповеданию – лютеранином.
Принял он лютеранство, как оказывается, потому, что университета не окончил, а жить такому передовому человеку нужно было обязательно в Москве.
– Конечно, можно было бы сделаться и магометанином, – деловито объяснял он одному из знакомых. – Но я, знаете, не люблю эксцентричностей. Что же касается православия, то я опасался: оно, нужно сказать правду, очень-таки суживает горизонт.
Здесь, в Париже, без такого ценного человека – молоканина и лютеранина, разумеется, не могли обойтись «Последние новости». Сначала хотели ему дать богословский отдел в газете с рубрикой: «На рю Дарю». Но так как до его приезда Игорь Демидов[456] некоторое время жил на улице Эрнеста Ренана, и потому считался среди своих коллег по перу знатоком церковных вопросов, то Якову Моисеевичу предоставили религиозно-культурные вопросы вообще.
И Яков Моисеевич начал работать вообще.
Как-то лет пять назад, когда среди православной эмиграции начался печальный церковный разлад, встретил я этого молоканина в одном беженском учреждении.
– Ну, что? Как дела? – спросил я.
– Ах, не говорите: дела! Я с этими церковными делами со всех ног сбился! Как наши беженцы не понимают, что без связи с Матерью-Церковью они все сразу засиротеют?
– Так, так. Но почему именно вам волноваться, Яков Моисеевич?
– Почему мне волноваться? Странный вопрос! Но я же обязан людей ставить на рельсы? Я же должен указывать путь? Не могу же я допустить, чтобы люди разрывом с Москвой теряли свою благодать! Разве возможно? Вам, например, благодать нужна? Да? Так о чем же разговаривать, в таком случае?
Прошло года два. Говорили мне, что Яков Моисеевич уехал на несколько месяцев в Палестину и там имел беседы с арабами на религиозные темы. Как передали знакомые, Яков Моисеевич настойчиво учил арабов толковать Коран согласно новым веяниям, а некоторым даже советовал перейти в какое-нибудь другое вероисповедание, чтобы не испытывать неприятностей в Хайфе и Яффе: в анабаптизм, например, в кальвинизм, в теософию, в крайнем случае.
– Ведь, это же так просто! – аргументировал он.
Не знаю, намяли ли ему бока арабы или же отнеслись так же безгранично терпимо, как православные парижане. Но почему-то вернулся он из Палестины в срочном порядке.
И это было как раз вовремя, так как у Хитлера отношения с католиками значительно обострились, и без Якова Моисеевича вопрос этот в Европе разрешить было совершенно немыслимо.
– Нет, мы не уступим! – встретившись со мной на улице, восклицал Яков Моисеевич. – Мы будем бороться! Мы противопоставим грубой силе – силу религиозного духа!
– Позвольте, позвольте… – нерешительно возразил я. – Не понимаю… Кто это – мы?
– Как кто мы? Ясно кто: католики! Мы заставим бороться всех за католицизм! Прочтите, пожалуйста, что говорит папа! Вы папу читали?
Так я расписываюсь под папой всеми руками! Вот это боец! Эго полководец! Где бы ни был, с кем бы ни разговаривал, всегда везде говорит одно и то же: всегда в чужой огород против фашизма! Это же наша программа!
Встречая статьи Якова Моисеевича в «Последних Новостях», я всегда думаю: какое, все-таки, это проклятое свойство – лезть со своими советами в чужие дела! Ведь не даю же, например, я советы архиепископу Кентерберийскому или нью-йоркскому главному раввину, как управлять паствой, как смотреть на те или иные события?
Какого же черта, спрашивается, суетятся эти господа и нагло всем дают наставления?
А, главное, почему обижаются и кричат о варварстве, когда кто-нибудь, вдруг, не вытерпев, поднимет подобного Якова Моисеевича в воздух за воротник пальто, слегка потрясет и спустит с лестницы?
Трудно становится жить. Все так вздорожало. А тут еще нужно уплатить налоги – около шестисот франков. И взять для семьи три «карт-д-идантитэ». Четыреста на три – тысяча двести. Да нансеновский сбор еще, да фотографии… Вот и выходит около двух тысяч, с налогом.
Одна надежда – выиграть в национальную лотерею. Но как?
Был в гостях у Паровозовых. Говорили о том, о сем, но больше всего, конечно, о «деле Плевицкой». Особенно страстно спорили, между прочим, о господине Филоненке[457] и об адвокатской этике.
