А о том, чтобы приобрести титул какой-нибудь, хотя бы безземельного барона, ему даже в голову не приходило. Правда, в Сербии он сам себе заполнял нансеновский паспорт, мог написать, что хотел. Но к чему кривить совестью и происхождением? Единственно, что он сделал, это приписал к своей фамилии маленькое словечко «де»: «Жан де Голутвенко». Но сделал он это потому только, что был тогда женат, а жена его была столбовою дворянкой.
Так вот, пришел ко мне недавно Иван Николаевич, посидел, выпил чаю. Сказал, что сейчас многие наши переезжают в Соединенные Штаты… И не знаю, что меня дернуло спросить его: бывал ли он когда-нибудь в Америке?
– А вот, сейчас расскажу, – загадочно ответил он. – Это была драматическая история…
И, подняв глаза к потолку, он задумался, пожевал губами и начал:
– Произошло это в 1896 году. Погодите, в девяносто ли шестом? Да, в девяносто шестом. Только что окончил я гимназию с золотой медалью, прошло после выпускных экзаменов три дня… Нет, четыре. Или три? Экзамены кончились пятого, а это происходило девятого… Впрочем, чего доброго даже десятого! Очень возможно, что десятого, в среду, так как постный день был, рыба бывала по средам. Так значит, прошло пять дней и зовет меня отец к себе в кабинет. А вот все-таки досадно: а может быть девятого? Ну, зовет меня отец в кабинет и говорит: «Вадик, я хочу доставить тебе удовольствие за блестящее окончание гимназии и предлагаю до поступления в университет проехаться в Америку. На днях туда из нашего города едет в экспедицию прямо в Нью-Йорк член географического общества Судейкин». То есть не Судейкин, а как его?… Подсудин. Нет, не Подсудин. Иначе: Судилин. А пожалуй, и не Судилин. Какая-то судебная фамилия, а точно вспомнить не могу…
– Окружнов? – робко предложил я.
– Нет, не Окружнов.
– Присяжников?
– Нет, и не Присяжников. Кандалов, а? Или Сибирякин? А то – Стряпчиков?
– Наверное, Стряпчиков, – подбодрил я Ивана Николаевича. – Ну и что?
– «Так вот, – говорит отец, – если хочешь, поезжай вместе со Стряпчиковым, я дам тебе на дорогу. Человек он солидный, тебя можно с ним отпустить. И сам Стряпчиков согласен, я с ним уже говорил». Только все-таки, едва ли он Стряпчиков… Чувствую, другая фамилия была. Стойте: не Защитников ли? А то – Приговоркин? Нет, вы знаете, чем больше я о нем думаю, тем больше мне кажется, что он действительно Судейкин, как я сказал в самом начале. Ну, обрадовался я, пошел к Судейкину, переговорил, лихорадочно начал готовиться в дорогу. Я купил себе прекрасный чемодан с медными застежками, заплатил за него четыре рубля с полтиной… Или четыре семьдесят пять. Стоил этот чемодан пять рублей, но мой отец постоянным клиентом в том магазине был, ему делали скидку в десять процентов. Значит… С пяти рублей десять процентов… Сколько это выходит?
– Так и выходит, Иван Николаевич: пятьдесят копеек долой, остается четыре с полтиной.
– Ну да, значит верно. Четыре с полтиной. Достал я заграничный паспорт, все подготовил. Хожу по городу гоголем, всем рассказываю, сам на седьмом небе… Погодите: на седьмом ли?
– Обычно говорится – на седьмом.
– Так. На седьмом. Предвкушаю удовольствие от поездки. И вдруг, прихожу домой, сажусь на стул в столовой… Нет, не в столовой, а в гостиной. Сажусь – и чувствую, что больно сидеть. Встал я – как будто боли не заметно. Сел – опять боль. Ощупал я себя, стал нажимать в этом районе – и ощущаю опухоль. А посредине опухоли этакое затвердение. «Что за оказия?» – сказал я себе. То есть, наверно не слово оказия пришло на ум, а странность. «Что за странность? – говорю я себе. – Нужно показать матери». Осмотрела меня мамаша, попробовала ладонью мой лоб и говорит: – «Да у тебя жар! Идем к доктору. Это, должно быть, фурункул». И повела она меня, раба Божьего, к Степану Васильевичу, несмотря на все мои протесты и сопротивление. А у Степана Васильевича… Степана Васильевича… Ой ли, Васильевич ли? Жена его была Каролина Карловна, а он сам… Степан Дмитриевич? Ну, хорошо. А у Степана Васильевича, как всегда, огромный прием. Дамы, главным образом. Жена уездного предводителя, сестра учителя математики, мать моего одноклассника Кузнецова… Еще кое-кто. Мать моя и говорит предводительше: «Елена Андреевна, не разрешите ли мне с моим сыном пройти раньше? Ему в Америку ехать надо, а у него неожиданно фурункул». «Нет, дорогая моя, – отвечает Елена Андреевна, – никак не могу уступить очереди: мне самой в Старую Руссу ехать необходимо, а у меня третий день язык почему-то опухший». Ну, сидели мы, сидели, принял нас Степан Васильевич. Эх, чувствую, что не Степан и не Васильевич, но что поделать! Принял, осмотрел меня и покачал головой.
«Нет, молодой человек, – говорит, – как ни жаль, но ехать вам нельзя. Фурункул раньше, чем через неделю не назреет, а вы его в дороге загрязнить можете, заражение крови получите. Да и какая поездка, когда в пути даже присесть невозможно!»
