Попробовал я уговорить доктора, дал ему слово, что всю дорогу в Нью-Йорк и обратно ни разу не присяду; приводил доводы, что срок поездки такой короткий, что мы поневоле с Судейкиным будем все время ходить – ничего не помогло. Уперся доктор – и кончено.
И вот, уехал Судейкин пятнадцатого, а фурункул мой прорвался двадцать второго. То есть, точнее, двадцать третьего, так как был уже час пополуночи. Уже в одиннадцать часов вечера стало меня в этом месте как-то особенно дергать. Гость у нас в этот вечер сидел. Управляющий акцизными сборами. Или полицеймейстер… Нет, не полицеймейстер, форма была другая, гражданская. Директор гимназии? Нет, директора бы я хорошо запомнил. Инженер Голохватов? Вот, может быть инженер Голохватов. В одном кресле – он, в другом – отец, а мы с маменькой на диване наискосок, около большой лампы под абажуром. А меня дергает, дергает… С трудом сдерживаюсь, чтобы не почесать…
– Ну и что? – спросил я в заключение Ивана Николаевича. – После этого вам так и не удалось побывать в Америке?
– Нет, не удалось. Только в тот раз…
– Обидно!
– Да, очень!
На склоне лет одинокие люди очень чутки ко всяким признакам внимания со стороны окружающих.
Так приятно сознавать, что тебя в твоем одиночестве не забыли, помнят, любят, интересуются твоей судьбой, твоей подагрой, твоим ревматизмом.
Потому легко представить, как был я растроган на днях, когда в дверь мою постучали в комнату грузно впорхнула Екатерина Ивановна, которой я не видел около десяти лет.
– Наконец-то вас встретила! – радостно воскликнула она, потряхивая в воздухе моей рукой и дружески заглядывая в мои глаза, а попутно и в мешки под глазами. – Вы все тот же. Да, да. Совсем мало изменились, если не считать подробностей. Конечно, время берет свое, как и мы сами берем кое-что от времени. Так вот, дорогой мой, должна сказать, что заехала я к вам не только от себя лично, но по поручению наших общих парижских друзей: Марии Михайловны, Софии Александровны, Андрея Рафаиловича, Инны Сергеевны, Александра Львовича, Георгия Александровича, Бориса Борисовича, Лидии Георгиевны…
– Как мило! – успел вставить я.
– Сергея Сергеевича, Ольги Борисовны, Лины Никитичны, Ксении Петровны… Все они, когда я сказала, что буду проводить отпуск недалеко от вашего города, настоятельно попросили меня съездить к вам и подробно разузнать все: как живете, как себя чувствуете, что делаете, где бываете, над чем работаете, как спите, едите, а главное, что со здоровьем: печень, почки, желудок, солнечное сплетение, давление, склероз, головокружения… И если что-нибудь, действительно, – того, то что, как, почему и когда.
– Да, вот…
– К сожалению, у меня в распоряжение всего полчаса. Обратный поезд в четыре двадцать. Но чтобы дать им полный отчет, мы не будем уклоняться в сторону. Я уверена, разумеется, что вы спокойно смотрите на будущее Европы и не верите в возможность близкой войны. Я тоже. Большевикам слишком рискованно начинать: в первый же день разрушения от атомной бомбы будут настолько ужасны, что остановят не только советского агрессора, но и западноевропейского регрессора. Таким образом, войны я не боюсь, но что меня беспокоит, это – летающие блюдца. Откуда они? И что это такое? Действительно, с Марса, или, может быть, из Советской России? Сказать по правде, в Марс я особенно не верю. Хотя где-то читала, что в Восточной Германии какой-то бургомистр видел в лесу спустившееся блюдце, из которого вылезло два марсианина с глазами, похожими на темные очки без оправы, однако едва ли марсиане стали бы портить свою репутацию, отправляя сюда какие-то блюдечки вместо колоссальных воздушных кораблей. Безусловно, это военное изобретение большевиков: сначала в артиллерии были чемоданы, потом – стаканы от шрапнелей, ну а теперь – блюдца придуманы. Вообще, техника так движется вперед, что под конец для военных целей будут целые сервизы летать, и никакая интеллидженс сервис не откроет этих секретов. Простите, вы что сказали? Фррр…? Имеете в виду, должно быть, Фарука[555]? О, то действительно, жуткая история: египетская бескровная революция!
