С непритворным вдохновением, с неподдельной гордостью писал Гоголь о нашем родном русском языке: «Дивишься его драгоценности… Что ни звук, то подарок. Все зернисто, крупно, как сам жемчуг… И, право, иное название еще драгоценнее самой вещи. Сам необыкновенный язык наш есть еще тайна. В нем все тона и оттенки. Язык, который сам по себе уже поэт…».
Не менее восторженно говорил о нашем языке и Тургенев: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»
Все мы хорошо помним эти чудесные слова. Иногда даже их декламируем. Особенно – на днях русской культуры.
Но, к сожалению, в обычные будние эмигрантские дни, вне годовщин смерти Пушкина, Гоголя, Достоевского, отношение наше к своему «могучему, великому и правдивому» как будто иное.
Окончится декламация на собрании в день русской культуры, вернутся растроганные дедушки и бабушки домой, повторяя про себя: «нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу»; сядут обедать вместе со своими детьми, внуками…
И внук спрашивает:
– Grand-maman, a tu dansée là-bas?[573]
A внучка добавляет:
– Y avait-il un flm de Walt Disney?[574]
Отвечать этим деткам на зернистом русском языке невозможно: для них этот необыкновенный язык – тайна. Его крупный жемчуг им неизвестен. Их молодые родители, живущие заграницей в дни раздумий и сомнений о судьбах родины, никак не удосужатся обучить своих наследников этому правдивому, могучему, но излишнему в настоящее время, языку. Конечно, они сами, молодые родители, тоже до некоторой степени патриоты, как дедушки с бабушками; но какая поддержка и опора свой язык в чужой стране? С ним не только поступить на службу нельзя, но даже в магазине ничего купить невозможно. Не нужны здесь все эти звуки-подарки; не нужны все эти названия, драгоценнее самих вещей. Пусть язык наш сам по себе поэт. Но много ли от поэзии пользы?
И потому нередко русские молодые родители сами со своими детьми разговаривают на чужом языке. Во Франции – на смеси французского с горьковским, то есть с нижегородским; в Соединенных Штатах на смеси английского с калининским, то есть тверским.
Между тем, будучи нашей опорой в дни сомнений и тягостных раздумий, русский язык в свою очередь требует, чтобы наша публика оказывала и ему поддержку. Не то, чтобы организовывала разные «Общества российской словесности», – где уж там! Но хотя бы просто на нем разговаривала. В этом отношении, нужно сказать откровенно, только наше старое поколение эмигрантов находится на достаточной высоте. Некоторые дедушки и бабушки иногда даже самоотверженно учат своих внуков говорить по-русски; в их устах русские слова подчас действительно сочны, зернисты. Их язык неизмеримо выше языка Советской России, где принято говорить на фабрично-слободском жаргоне.
Однако и среди этого старшего поколения у нас встречаются лица, особенно дамы, которые даже друг с другом беседуют по-французски или по-английски, будучи равнодушными к восторгам Тургенева и к пафосу Гоголя. Принадлежа к бывшим великосветским кругам, они в прежнее время в России своим английским или французским языком вызывали среди окружающего простонародья почтительную тревогу и любопытство: кто они? Иностранные принцессы, или наездницы из цирка? Но это все было у себя, там… А кого подобной речью удивишь здесь, если уже моряк Жевакин объяснил в «Женитьбе» Анучкину, что заграницей все розанчики-барышни говорят по-французски и что каждый тамошний простой мужик в деле иностранного языка вполне образован?
Да, есть среди нас такие бабушки. Но их, впрочем, немного. И, в сущности, русской словесности эти дамы не приносят вреда. Если они думают, что французский и английский языки изящнее и богаче словами, чем русский, пусть думают. Очевидно, им необходимы все пятнадцать тысяч слов из словаря Шекспира, чтобы в своих беседах подробно рассказать, в какой стадии находится роман между княгиней Марией Алексеевной и Загорецким, или в каком финансовом положении находится сейчас Репетилов.
И вот, наконец, вслед за внучками и бабушками с дедушками, идет последний филологический разряд наших беженцев: люди среднего возраста.
Он, этот разряд, иногда бывает весьма любопытным. И его особенности вызывают большой лингвистический интерес.
В рассуждениях своих о русском языке Гоголь, между прочим, писал: «Наш язык, – беспределен и может, живой как жизнь, обогащаться ежеминутно… Он имеет возможность в одной и той же речи восходить до высоты, недоступной никакому другому языку, опускаться до простоты, ощутительной непонятливейшему человеку».
И как раз таким именно беспредельным словотворчеством, восходящим до высоты и опускающимся до глубины, и отличаются иногда упомянутые представители среднего возраста.
