«Multi populi incolant hanc terram, nominantur hlopci». То есть: «Многие народы населяют эту землю, называются хлопцы».
Значительной вдумчивостью и добросовестностью при описаниях русской жизни и русских нравов их времени отличались впоследствии и Герберштейн[585], и Олеарий[586], один – бывший у нас при Василии Третьем, другой – при царе Алексее Михайловиче. Из той эпохи, по словам историка Бестужева[587], можно указать только на один досадный промах, допущенный неким знатным иностранцем: побывав в православном храме при обряде венчания, путешественник увидел в церкви случайно залетевшую птицу и сообщил в своих мемуарах, что русские при бракосочетании впускают в храм птиц для благословления новобрачных.
Но, в общем, в старые времена все эти случаи с хлопцами и с птицами были сравнительно редкими. Путешественники, географы и историки отличались тогда очень большой смелостью при своих поездках и очень большой осторожностью при своих суждениях и умозаключениях.
А, вот, начиная с XIX столетия и вплоть до середины XX, во времена пара, электричества и нуклеарной энергии отношение к изучению России стало изменяться радикальным образом: исследователи сделались очень осторожными в своих поездках, но зато весьма смелыми в своих выводах. Дело дошло до того, что многие из этих смельчаков России вообще не посещали, во избежание утомительности передвижения, и в тиши своих кабинетов храбро начинали углубляться в изучение загадочной далекой страны, анализируя газетные слухи, сообщения очевидцев, беседовавших с хлопцами, жуткие рассказы эмигрантов царского времени, описания маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» и мнения поляков, бежавших в Западную Европу после восстаний.
Вполне естественно, что при таком углубленно-научном отношении к делу на Западе сложилось своеобразное знание Российской Империи. И не только в области политической жизни, но и в географии, в этнографии, и даже в истории. Какой-то ученый географ назвал нашу Новую Землю у Ледовитого океана по ее фонетическим признакам «Nouvelle Zemble» и это название до сих пор красуется во всех французских географических атласах. В одной французской исторической брошюре, изданной перед первой Великой войной, автор настоящих строк своими глазами прочел, что «Иван Грозный за свою жестокость был прозван – Васильевич». В словаре Ларусса каждый желающий может и сейчас узнать, что «Суваров был побежден Массена».
И затем, сколько замечательных психологических проникновений в душу русского народа у различных западно-европейских авторов, начиная с Кюстина, утверждавшего, что главная черта русского народа – «отсутствие чести и верности слову»! Виктор Гюго, со всем пылом своего романтизма утверждал, что русские не достойны жить в Европе и что их нужно «изгнать в далекие азиатские степи». Жак Бенвиль[588], в высшей степени строго относившийся к никчемной вырождающейся России, в наше время писал, что главная отрицательная черта русского человека – тоска: «Тоска это – нечто русское… Она водружает свое черное знамя над степями и над молчаливыми городами, занесенными снегом»…
А один из современных историков – Фабр-Люс[589] видит в русском характере подобие «испорченных часов, которые показывают совсем не то время, какое нужно».
В общем, сколько глубины в изучении, сколько добросовестности, сколько тончайшего анализа, достойного цивилизации нашего времени! Читаешь все это, раздумываешь и удивляешься: как мы, русские, сами не понимали себя? Очевидно, со стороны виднее, особенно из глубины кабинетов. И как жаль сейчас становится Тютчева, который никак не мог измерить Россию аршином.
Не догадался наш поэт-дипломат, что измерять ее нужно вовсе не аршином, а по-европейски: метром и ярдами.
Ну, а если западные ученые географы, этнографы и историки находили у нас острова Нувелль Замбль, побеждали Суварова талантом Массена и звали Ивана Грозного за жестокость «Васильевичем», то чего же можно ожидать от рядовых западноевропейских обывателей? Или безответственных писателей, сценаристов и режиссеров?
Как известно, во главе этого ни к чему не обязывающего художественного ознакомления с Россией, по праву стоит Александр Дюма[590].
Начав свое путешествие по нашей стране довольно благополучно, он случайно попал в густой клюквенный лес, сбился с пути, запутался. А за ним двинулась по этой тайге и вся его школа.
Что стало происходить после него на таинственной российской территории, трудно охватить в небольшой журнальной статье. Белые медведи стали толпами спускаться с берегов Ледовитого океана на юг и прогуливаться по улицам Петербурга. Прошли бы они, наверно, и дальше, к Черному морю, если бы их движение не остановил по пути энергичный генерал Харьков, найденный Ллойд Джорджем в Киеве на посту ответственного военачальника[591].
