Однако, это медвежье нашествие сделало свое печальное дело. Судя по западноевропейским и американским фильмам, не меньшей дикостью, чем белые и бурые медведи, отличались у нас и все князья, и все помещики, бившие своих крепостных вплоть до великой революции, освободившей русский народ от рабства. Главной принадлежностью боярского костюма аристократов был, конечно, кнут, – почти анатомическая принадлежность каждого русского дворянина: вроде аппендикса. Этот кнут уже с древних времен, начиная с будинов, андрофагов и гипербореев, непрерывно свистел вместе с ветром над несчастной русской равниной, погружая в тоску степи и города, занесенные снегом. Сколько фильмов, вскрывающих эти ужасы русского быта, перевидало вдумчивое западноевропейское и американское общество, стремящееся разгадать психологическую тайну тех восточных соседей, которых необходимо изгнать из Европы и выкинуть в азиатские степи. Русские великие князья, размахивая кнутом, непрерывно проводят время в тирах, ведут изнеженную жизнь в своих великолепных дворцах, украшенных полотенцами, предаются разгулу вместе с окружающими их шпионами и шпионками, распевая песни о Стеньке Разине и потягивая водку из самоваров. Вокруг этих князей, шпионов и шпионок – многочисленные пьяные генералы и офицеры императорской гвардии, – одни лежащие на столах, другие – под столами. А у роскошного парадного подъезда – запоздалые гости, торопливо въезжающие во дворец по лестнице верхом на лошади. Кругом скачут параконные тройки.
И сколько странной самобытной русской музыки, сопровождающей все эти картины!
Великий князь поет:
– Эй, укнем! Сама пойдет!
А казаки Тараса Бульбы бодро затягивают свой старый национальный гимн: «по улице ходила большая крокодила, она, она – зеленая была». («Тарас Бульба», постановка Грановского[592], 1936 г.).
Впрочем, было бы не совсем справедливо в области художественной приписывать кинематографу исключительное значение для ознакомления Запада с древней и новой русской историей. Другие отрасли современного искусства тоже сыграли в этом полезном деле немаловажную роль. Например, – оперетта. Со слов своих русских знакомых я, например, знаю, что перед последней мировой войной в Вене шла очень интересная музыкальная вещица из русской жизни, в которой главными действующими лицами были три сестры: Аннушка, Матушка и клайне Бабушка. К сожалению, я не догадался спросить очевидцев, в чем было содержание этой веселой комедии. Надеюсь, что она не имела никакого отношения к трем чеховским сестрам.
Австрийцы в те времена, нужно сказать правду, проявляли вообще недюжинный интерес ко всему русскому. Одна русская дама, проезжая по Австрии, слышала в купе вагона, как какой-то почтенный немец уверял своих слушателей, что в России во время морозов жители носят чехлы на носах. Возмутившись подобной клеветой, наша соотечественница стала горячо опровергать немца, но с горечью заметила, что окружающие ее опровержениям не верят. Очевидно, оратор был известным местным профессором, специалистом по ледниковой эпохе.
Однако возвращаясь к чистому искусству, я должен сказать, что никогда в жизни мне все-таки не приходилось встречать такого замечательного художественного произведения из русской жизни, как оперетта моего знакомого французского композитора – графа К. Жил я тогда, в первые годы эмиграции, в одном из предместий Парижа, в усадьбе этого графа. Почти все квартиры его дома были заняты нашими русскими беженцами.
И вот однажды, граф с самодовольной хитрой улыбкой говорит мне:
– А вы знаете, я написал оперетту из вашей русской жизни.
– В самом деле? А из какой эпохи сюжет?
– Историческая. Из времен Екатерины Великой. Уже написал и отправил на одобрение антрепренеру. Я бы раньше сказал вам об этой работе, но боялся, что ваши русские узнают, начнут давать советы, помешают вдохновению. А тема, вы увидите, очень забавная. главное действующее лицо – князь Поська. Старый фаворит Императрицы. Доктора посадили его на строгий режим: он долгое время не должен питаться ничем, кроме женского молока. И вы представляете картину моего второго акта – пир во дворце Екатерины; князь Поська сидит на почетном месте. С одной стороны его – одна кормилица. С другой – другая. А он вспоминает о битвах с половецкими ханами и нагибается время от времени то к правой кормилице, то к левой…
И граф закатился неудержимым радостным смехом.
Я так и не узнал, была ли поставлена на сцене эта оперетта, или нет. Но второй акт с Императрицей, с князем Поськой и с его питательными соседками до сих пор ярко встает в моей памяти.
Я понимаю: нельзя было требовать от древних и средневековых путешественников слишком точного ознакомления с территорией и населением далекой Восточной Европы.
