Вообще, за истекшее время в эмиграции чего мы только ни наслышались. Кто кого ни обвинял в происшедшем несчастье! Бывший акцизный чиновник причиной неудач считал главным образом военное министерство; представитель министерства торговли и промышленности – министерство путей сообщения; член Военно-промышленного Комитета – бюрократов; бюрократы – Земско-городской союз… Знал я, например, одного начальника станции, который уверял, что главный развал устраивали у нас обер-кондукторы, провозившие за взятки многочисленных зайцев. А сколько оказалось у нас среди эмигрантов, отдельных преступных виновников по мнению их близких знакомых! Петр Иванович сидит здесь по вине его бездарного начальника Ивана Петровича. Николай Николаевич всю вину за свое сидение взваливает на типов вроде Степана Степановича.
И что ужасно, – столько обвинений, столько ужасных ссылок на чужие преступления, попустительство, халатность, неспособность. И ни одного случая, с 1920-го года до 1954-го, чтобы хоть кто-нибудь, хотя бы раз, хотя бы тихо, хотя бы вполголоса, хотя бы нерешительно, но смиренно произнес:
– Кажется, из-за меня мы все и сидим здесь.
Вот этого я лично сам тоже ни разу не произносил. А вы, читатель?
Как-то раз, в конце минувшей осени, сижу я в скромном русском ресторане нашего приморского города, завтракаю; ем традиционные ежедневные котлеты, которых за три года существования этого ресторана прошло через мой организм 1095 штук, с гарниром. И вдруг, к моему столику подходит пожилая дама, с милой улыбкой протягивает руку:
– Вы меня узнаете?
– О, разумеется! – вставая, радостно отвечаю я. – Как не узнать! Мария… Мария… Мария Николаевна? Да. Очень рад видеть.
– Я к вам по маленькому делу. – продолжает она. – Мне сказали, что около половины второго вас можно встретить в столовой под названием «Дешево и сердито». Если разрешите, я на минутку присяду. Устала. Только – прошу: ничего мне не предлагайте, я уже завтракала у зна комых.
– Но, может быть, чашечку кофе?
– Нет, нет, ничего. А я очень рада, что вас застала. Подумайте: сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Двенадцать! Вы с женой, как не имевшие рабочей карточки, по требованию немцев должны были уехать в Гренобль, а мы с мужем остались в Каннах. Как раз в Гренобле в Политехникуме учился мой сын Николай, и от него мы иногда узнавали о вашей жизни там. Между прочим, я была очень рада, что вы пригрели моего одинокого мальчика – он, ведь, часто заходил к вам.
– Да, как же. Коля очень симпатичный молодой человек. Мы его искренне полюбили. А, кстати, где он сейчас? И где ваша дочь Оля?
– Они оба с нами. А у Оли уже ребенок. Трех лет. Очаровательная девочка. Верочка. Погодите… Ведь скоро у нас Рождество. Через два месяца. Так я могу вам дать прекрасную тему для рождественского рассказа! Действительный случай, происшедший с Верочкой в прошлом году. Хотите?
– Спасибо. Пожалуйста.
– Было это за несколько дней до нашего Сочельника, – начала Мария Николаевна. – Уложили мы вечером Верочку на ее кроватку в моей спальне, и она, как всегда, быстро уснула. Но, вот, поздней ночью, когда мы все уже спали, просыпаюсь я, чувствую, что кто-то толкает меня в плечо. Открываю глаза и при свете лампадки вижу Верочку.
– Что с тобой? – испуганно спрашиваю.
– Хочу к тебе, бабушка.
– Почему?
– Там мне страшно.
– Ну, хорошо. Полезай сюда, только скорее, а то простудишься в одной рубашонке.
Положила я ее рядом с собою, укутала, она снова быстро уснула. А я не сплю и думаю: странно, что могло ее напугать? Наверное, сон какой-нибудь? Заснула, наконец, и я. Показалось мне потом сквозь сон, будто в моей комнате раздался какой-то шум, будто что-то стукнуло, зазвенело. Но я не придала этому особенного значения. А утром, когда встала и подошла к Верочкиной кроватке, то буквально замерла от ужаса. Здесь, упираясь углом в подушку, почти вертикально стояло сорвавшееся со стены тяжелое стекло от моей любимой репродукции «Мадонны со слезой» Каульбаха. Угол стекла находился как раз на том месте, где обычно лежала голова Верочки.
– Замечательно! – прервав Марию Николаевну, проговорил я.
– Да, сам Господь помог нам, – продолжала Мария Николаевна. – И вы представляете, как в этот день все мы были взволнованы? Я дала себе обещание сейчас же пожертвовать тысячу франков на какую-нибудь благотворительную организацию, оделась, отправилась в город. А на улице, недалеко от нашего дома, встречаю одного знакомого русского. Идет он грустный, задумчивый, никого вокруг не замечает. Останавливаю его, спрашиваю: «Что с вами? Нездоровы? Или неприятность какая-нибудь?» А он безнадежно машет рукой.
