Сейчас, в свободные от работы часы, с наслаждением перечитываю я «Одиссею» Гомера. Когда-то, в юности, читал ее по-гречески, во всей ее красоте, в величавых рамках гекзаметра. Теперь, к сожалению, в переводе.
Какая замечательная чудесная сказка!
Вот наглые женихи Пенелопы, разоряющие и расхищающие наследие Лаэрта. Вот сам Одиссей-Улисс со своими спутниками-воинами. Сколько испытаний, сколько невероятных приключений во время блужданий в далеких краях! Вздымая гривы своих коней, Посейдон поглощал его корабли; Борей с ветрами-братьями гонял его по поверхности води, отдаляя от Родины. Всюду – различные соблазны и ужасы на чужих берегах…
Тут племя людоедов – одноглазых циклопов; среди них жуткий Полифем, пожирающий своих гостей, ослепленный затем хитроумным Улиссом. Тут злобные Лестригоны, разрушающие камнями и обломками скал корабли. Тут мрачные чудовища – Сцилла, Харибда, опасный путь между ними. И, наряду с благородными феаками с их гостеприимным царем Алкиноем, обольстительная Калипсо, не отпускающая от себя гостя; жестокая Цирцея, прикосновением магической палочки превращающая гостей в жалких свиней. Сирены, своим пением влекущие неосторожных мореплавателей к рифам и скалам.
И, наконец, опасная страна Лотофагов, где каждый чужестранец, испробовав вкус растущих здесь лотосов, забывает – кто он, откуда, и уже не вспоминает о родине.
С тех пор, как создана эта величавая эпопея, прошло около трех тысяч лет.
И поистине бессмертно произведение Гомера. Живет – вне пространства и времени.
Читаешь, видишь проходящие перед глазами картины, и кажется, будто все это – не древнегреческие мифы и художественный вымысел, а что-то близкое, современное, чуть-ли не аллегория, написанная на события и нравы нашего времени.
Вот, например, мы, русские апатриды… Сколько схожего в блужданиях с злоключениями Одиссея и его спутников!
Есть, прежде всего, в далеких странах, куда высаживались мы, благородные феаки с их гостеприимным и сердобольным царем Алкиноем. Выходили некоторые из нас на берег голыми, прятались в кучах сухих листьев, чтобы скрыть наготу. И великодушные феаки снабжали нас одеждой, консервами, посылками КЭР’а[607], ссудами в державных комиссиях; предоставляли в распоряжение дома отдыха, бесплатное лечение, госпитали. Умилялись мы, благодарили, рассказывали своим слушателям, как побывали в Аду, как людоеды Циклопы поедали наших соратников. И даже выпускали свои мемуары.
Слава Зевесу, были на нашем пути добрые народы и люди, у которых мы находили и кров, и приют. По утрам, когда розоперстая Эос-Заря поднималась на трон, мы просыпались без страха за то, что останемся голодными до вечернего сумрака, пока лучезарный Феб будет катить свою колесницу по небесному своду.
Но было не мало и жуткого. Некоторые из нас попадали к безжалостным Лестригонам. Захватывали они наши корабли, пришедшие из Севастополя, разоружали воинов. Кидали камнями и на лестригоновском наречии бранились:
– Врангелисты! Царисты!
А сколько Сцилл и Харибд приходилось нам обходить, чтобы выгрузиться на чей-нибудь берег! Посейдон гудит, Амфитрита шипит, Борей ревет… А тут какие-то шестирукие чудища протягивают пальцы, требуют документы, паспорта, послужные списки, свидетельства о бракосочетании, фотографии бабушек, дедушек.
Много тяжких лет прошло в этих скитаниях. А затем надвинулась новая опасность: соблазны.
Сидели у берегов сирены, типа Кусковой[608], зазывали скитальцев к себе, пели о примирении с циклопами, об эволюции людоедства, о блаженстве засыпанных рвов. И благоразумные путники, плывущие мимо, привязывали себя к мачтам своих кораблей. Одни – чтобы не впасть в искушение и не поддаться призыву, другие – чтобы в сердцах не соскочить на берег и в грубой форме не прекратить это пение.
Завлекали нас к себе и чужие феи Калипсо, приучали к изнеженности, к безделью, не отпускали от себя ни на шаг, не позволяя принимать участия в общественной жизни, ходить на общие собрания, баллотироваться в председатели или в члены правления.
Попадались на пути, кроме того, и роковые Цирцеи. Соблазняли волшебным вином, превращали в свиней. Спасаемые благородным Улиссом, излечивались от алкоголизма многие. Но остались некоторые и не освободившиеся от позорного вида. Составляют на них протоколы, сажают в участки, гоняют по исправительным судам, высылают в соседние страны, как нежелательных граждан.
И, наконец, самое безнадежное и самое страшное: лотофаги.
Вкушают беспечные путники плоды чужого заманчивого лотоса, приносящего забвение прошлого… И все дорогое, все родное исчезает из памяти.
Не вспоминают они великой страны, давшей им дыханье, кровь и лучи Божьего мира. Безразлично им солнце родной стороны, становятся чуждыми поля и леса, не тревожит состраданием их спящую душу несчастный народ. И родной язык ими забыт. Неизвестен их детям. И желания другие, и мысли, и помыслы.
