Это действительно праздник. Яркий, ликующий; и всеобщий, и личный, и для всех, и для каждого, и для праведного, и для греховного, и для сильного духом, и для надломленного. Выпрямляется согбенная под тяжестью жизни душа, счастье заливает сознание. И храм Божий из обители молений превращается в сияющий праздничный зал, где Царь вселенной отечески– любезно встречает и раскаявшихся разбойников, и вернувшихся блудных детей, и невинных младенцев, – всех ласкает, всех целует, всем говорит то Слово, которое было вначале…
Какая радость и какое счастье быть православным!
А. Ренников – друг нашей Армии, посвятивший ей немало своих талантливых, всегда теплых и любовных строк. Он чувствует и понимает, прекрасно изучил быт послереволюционной эмиграции, в громадном большинстве своей – военной. Мне уже приходилось однажды отметить достоинства его пьесы «Галлиполи», прошедшей с исключительным успехом в Париже и на днях поставленной в Лионе. Новая книжка А. Ренникова – ряд интересных рассказов о «незванных варягах», о нас, разбросанных по всем странам мира, не сдающихся в битве с жизнью, сохраняющих свое национальное лицо даже в девственных лесах Африки. Ренников не издевается, подобно некоторым другим зарубежным писателям, над русским эмигрантом, он не представляет его жалким и несчастным, а наоборот, находчивым, смелым, каков он и есть. Вся книжка проникнута мягким ренниковским юмором, что делает ее еще увлекательнее и дороже для тех, о ком она написана.
На обложке книги карта Европы. Через всю Европу заглавие: «Незванные варяги». Варяги – это все мы, русские беженцы. Нас не звали, но мы пришли все-таки.
Юмор – редкий дар, юмористов мало, замечать смешное – не всякому дано. Еще реже – дар смешить других, делать другим доступным и усвояемым великое откровение смеха.
Смех – высокая ценность. Дважды высокая ценность в длящейся беде. Поэтому юморист-писатель в эмиграции благодетель – редкий. Юмористов Зарубежья можно пересчитать по пальцам: одной руки для счета хватит, да еще с остатком.
Ренников большой насмешник, но он не гасит нашего духа, а бодрит, обнадеживает русских людей. Он смеется не один, а вместе с нами; его смех – наш смех. Мы доставляем случаи из нашей горемычной жизни, а он учит, как из этих случаев добывать радость и веселье. Мы подчас склонны считать себя побежденными, а он, посмеиваясь, доказывает, что мы только кажущиеся побежденные, в сущности же талантливые удачники, совладавшие с ниспосланными судьбой чудовищными затруднениями. Жизнь наша сплошной анекдот. Но он может стать и уже становится анекдотом историческим. И то, что есть в нем смешного или грустного, не служит нам в устыжение.
Теперь сложилось истинное представление о значении происшедшего и можно оценить, какую обнаружили русские люди силу самосохранения, закаленность, приспособляемость, сметку («Вокруг света», «Визитеры», «На кладбище», «Кухарка», «Святочный рассказ»). Кого не поддержит в трудностях и лишениях сознание многозначительности пережитого, затмевающей всю предыдущую спокойную сытую жизнь («Гимназист Иваненко»)? Всякий рассчитывающий вернуться в Россию и приложить по мере сил руку к устроению в ней новой жизни, не может не сознавать, какую совершенно исключительную школу труда, характера, познания жизни и людей прошла беженская масса, и как ей в итоге может показаться легкой будущая, казалось бы, столь трудная деятельность на родине, после «лет странствий и учения», по гетевскому выражению, на чужбине («Будущие городничие»).
Еще характерная черта ренниковского юмора: он не притязает на превосходство над читателем, не самовозвышается над ним, ест с беженской массой из одного котла («Жаннет», «Робинзон Крузо», «В гостях у Катушкина» и др.) и стрела заостряется лишь когда мишенью являются «хозяева»-иностранцы («В гостях у варвара», «Влюбленный Париж» и др.).
Те, кто побывал на юге Сербии, особенно оценят македонские зарисовки Ренникова из поездки автора. Он тонко воспринял тоску знойного ландшафта, отрезанности от мира местечек:
«Самое грустное в мире – эти городки с пятью тысячами ртов, с десятью тысячами ног… День прошел – подсолнух, герань, свиньи на улицах. Год прошел – подсолнух, свиньи, герань… Десять лет – герань, свиньи, подсолнух» («В гостях у Катушкина»).
И еще:
«Как ни странно: и светло, и жарко, и солнце светит, и как будто – в гробу. Или, быть может, то мираж – и ничего нет? Ни улицы, ни раскаленной извести замкнувшихся ящиков, ни загара румяной черепицы под небом? Среди вывороченных камней мостовой пытается расти трава…»
