— Держу-держу, — отозвался он с нежностью, забыв обо всём. О суше, о русалках, о проклятье, о чайках, что парили в вышине, о том, что расставание неизбежно. Сейчас здесь были лишь она и он. И пение, ласкающее душу гармонией нот дивных. И вода. В которой отражалась бесконечная синева неба.
Наступил следующий день. Последний день свидания на озере. Рун и Лала уже проснулись, но не вставали, лежали в шалашике, наслаждаясь негой отступающей дрёмы и объятиями друг друга.
— Столько обнимались за эти деньки. И ночечки. Прямо медовый месяц какой-то у нас, — порадовалась Лала.
— Ага. Только без мёда, — усмехнулся Рун.
— Тебе что, недостаточно сладко со мной, заинька? — с юмором посмотрела она на него.
— В медовый месяц жертвы позволены. Жениху. Вот это я понимаю, мёд на устах, — шутливо посетовал он с мечтательностью.
— Ох, Рун, когда же ты успокоишься наконец со своими жертвами, — улыбнулась Лала.
— Когда их получу, не раньше, — весело поведал он.
— Их? Ты думаешь, их будет больше одной?
— Я даже и не сомневаюсь в этом.
— Ну, не сбейся со счёта, подсчитывая мои долги, — рассмеялась Лала. — Сколько там уже набралось? Раз… и кажется всё.
— Это потому, что я сильно добрым был, прощал тебе, — парировал Рун. — Вот перестану, тогда и поглядим. Я даже боюсь вообразить, сколько их может набраться. Не удивлюсь, если сотня или две. О-о-о, даже прям хочется представить себе это. Как это будет. Пришла пора расстаться, и тут наступает время расплаты. Одна жертва. Затем другая. И ещё, и ещё. И каждая настоящая, без увёрток. Проходит час. А мы всё жертвуем друг другу. Как тебе такое?
Лала посмотрела на него пристально, покраснев. И её личико погрустнело.
— Обидел я тебя, милая? — озабоченно спросил Рун, заметив перемену в ней.
Она не ответила.
— Обидел, — совсем сник Рун. — Я не со зла, по недоразуменью. Просто не предполагал, что это может тебя так задеть. Иначе не сказал бы ни за что. Подобного. Простишь ли ты меня? Прости пожалуйста.
Лала вздохнула.
— Рун, для меня это так серьёзно. Это жертва. Большая. А ты насмехаешься над ней, — проговорила она с печальным укором.
— Лала, для тебя это жертва. А для меня счастье, — объяснил он чистосердечно. — Я не насмехаюсь. Я мечтаю. Я бы хотел, чтобы так произошло. Я знаю, так не будет. Но если б было… Что же мне теперь и помечтать даже нельзя? Была бы ты хорошая фея, ты бы исполнила столь доброе желание.
— Так я плохая теперь? — мрачно поиронизировала Лала.
— Ты очень хорошая. Просто… это же тоже нелегко, быть женихом понарошку, когда всей душой жаждешь быть по правде. Немножечко помягче могла бы относиться к кавалеру.
— Ладно уж, мечтай дальше, — смилостивилась Лала, оттаяв. — Только тоже будь помягче. В вопросе жертв. Не шути над ними так. Я ведь… сама не уверена насчёт того, сколько их наберётся. Вдруг как и правда много. Для меня это совсем не шутки, Рун. Одна жертва — это дар. А много… Это стыдно очень. Ты как бы намекаешь, что я бесстыдница, когда так шутишь.
— Я понял, красавица моя, прости, — ласково повинился он. — Я тебя точно не считаю бесстыдницей, ни за что я так не подумаю о тебе. Ты знай это, хорошо?
— Хорошо, — умиротворённо ответствовала она, снова воссияв счастьем.
Ненадолго наступила тишина. Лала прижалась плотнее, пристроилась поуютнее. Рун погладил её по плечику.
— Лала, — позвал он.
— Что, мой львёнок?
— Можно кое-что узнать? Про жертвы? Я не в шутку.
— Да.
— Если ты вернёшься в свой мир нескоро… Ты только не обижайся. Я просто предполагаю, с твоей тягой к колдовству… Вдруг тебе и правда придётся жертвовать много. Я… у меня воображения не хватает представить, как это может происходить. И что я должен чувствовать при этом. Но ты пожалуй станешь горевать. А значит… мне тяжело будет принять это. Эти жертвы. Ничего приятного в них не будет.
— Я поняла, Рун, — отозвалась Лала с теплотой. — Ты прав. Хорошо, что мы об этом поговорили. Я буду держать сие в уме. И если задолжаю тебе много… жертв. Ты сильно-то не надейся. Но ежели задолжаю. Я одарю тебя с радостью и нежностью, от всей души. Потому что это мой долг тебе. Долг чести. А горевать, возвращая его тебе, было бы бесчестьем. Обиду бы тебе и боль принесло вместо услады сердцу. Мне будет нетрудно, Рун, не горевать, а нежной быть. Надо лишь вспомнить, кто ты для меня и сколько сделал всего. Что ты мой рыцарь, и мой друг, с которым я навек прощаюсь.
— Спасибо, конечно, — улыбнулся Рун. — Но по-моему, люди настолько не управляют своими чувствами, как тебе кажется, голубка моя. И феи тоже… Ты испугаешься, расстроишься, и хорошо если не заплачешь.
