Были ещё родственники из Ёкска. Последние — побогаче. Глава этой семьи — Геродот Федотович — родной дядя Михейши, понимая в электрической физике, производил взрывоопасные опыты, милые его мироощущению. Геродот бродил по горам, постоянно что — то копая, он искал и шерстил кругом, находя новые виды энергии по собственному почину сердца. Он постоянно нанимал каких — то чрезвычайно угрюмых мужиков, ходящих по закугам с лопатами, и составлял из них партии копщиков. Мимоходом — кормя семью и этих незадачливых копателей — заведовал небольшой торгово — производственной мануфактурой, изготавливающей подобия вечных двигателей для швейных машин.
Может, у любимого михейшиного автомобиля было и другое какое заводское имя. Но на бампере красовалась именно маленькая лошадка, сверкающая никелем и в позе взбешённого Буцефала, а отнюдь не другой какой зверь.
Поэтому имя «Пони» прилипло сразу и навсегда.
К Пони, согласно инструксьона, прилагался инструмент для вытягивания машин из русско — немецких грязей. Название ему: полиспаст. Принцип действия его Михейша при всём своём четырёхлетнем старании понять не мог.
6
Когда Михейше стукнуло указанное количество годков, авторыдван вдруг поломался в ходовой части.
Шахтовые и котельные механики отказали в починке, сославшись на неизвестность внутренних круговых и поступательных движений. Кроме того, они, как бараны под новыми воротами, толпились в яме под днищем, не предпринимая никаких действий, лишь дивясь на неизвестную им двухвинтовую разновидность червячной передачи.
Михейше только и оставалось, что без эффекта крутить баранку, доставать, сползая по сиденью, педали, и нажимать без надобности рожок. Машина всё равно не двигалась с места.
Дед Федот морщился от досады, пару недель буравил затылок и без пользы дела — то открывая, то закрывая капот — орудовал отвёрткой.
Засовывался с головой под крышку с сыновьями: старшим Игорем и часто гостюющим тут «младшеньким» Геродотом. (Младшенькому уже под сорок).
По очереди и вместе вращали тугую заводильную рукоять.
Сыновья чертыхались самыми главными подземными козырями.
Плюясь и плеща лобным потом во все стороны, упоминали неизвестных Михейше особей и — судя по выражению их озадаченных лиц и багровым щёкам — не самых добрых на планете.
Серьёзных правил, воспитанный в традициях, культурный дед в сердцах пинал колёса.
— Бум, бум!
Безрезультатно!
Михейша сострадал случившемуся недугу наравне со старшими.
Пони, по мнению взрослых, серьёзно болела не только ногами, а, судя по кашлю и рыданиям, чем — то другим, гораздо более серьёзным и страшным.
— Наша Понька не умрёт?
— Не знаем, не знаем, — говорили туповатые лекари, и продолжали издеваться над бедной лошадкой.
Каких только инструментов не было применено.
Разве что зубовыдиральные клещи не использовались.
Нету зубов у металлических лошадей. Вместо зубов и рта у них бампер. Вместо лица капот.
Только глаза были почти настоящими.
Только отчего — то их было четыре и прикреплены они: одна пара — к обводам колёс, и другая — на самом носу — близко друг к другу, как стереомонокль военного образца.
Всё это время соболезнующий скорой смерти Михейша нарезал круги вокруг умирающей, помогал подношениями инструментов, между делом разобрался в нумерации гаечных ключей. И, соответственно, получал начальные физико— арифметические познания с мускульным пониманием крутящего момента.
Глядя на успехи отрока, доверили ему кнопки, включающие фары. А за дневной бесполезностью того действия, изредка поручали вертеть зажигательный ключик махонькой, но симпатичной и важной красно — оранжевой лампы, с непослушными искорками в глубине рифлёного стекла.
Умного Михейшу не перехитрить: фары он умел включать без официальных позволений. Но: тсс! Молчим. Это одна из его профессионально шофёрских тайн.
Стоит ли говорить, что Михейша любил Пони как самую лучшую и самую большую заводную игрушку.
Деревянный, крашенный под зебру конь — качалка, засунутый в хламильник Михейшиной комнатушки, засыпанный ворохом отвергнутых развлекательных приборов, погибал от ревности.
Порой, под грустное мычанье Мадамы Боньки и жалобное блеянье Мицы, Михейша добивался права ночевать в Пони— салоне на пузатых, тиснённых под крокодила, кожаных сиденьях.
Разговаривал он с железной лошадкой на правах лучшего на планете жокея. Ласково и нравоучительно.
А порой тёр живомашину щёточкой с мылом, примерно так, как углядел у деда. Начиная с крыши, гнал воду сначала по бокам, после по капоту с вертунчиком внутри, а затем по багажному крупу.
— Я пошёл купать Пони, — высокомерно говорил Михейша.
Надевал огромные шофёрские перчатки.
Вооружался шваброй в полтора собственного роста.
Тащил цинковый кузовок, наполненный мыльной водой.
На колеса воды уже не хватало.
За очередной порцией ходить лень.
Колеса довольствовались выковыриванием палкой и вручную — травинок, листьев, сосновых иголок и глинисто— песочной грязи, набранной в округе.
По завершении чистки Михейша забирался с огрызком карандаша, с острой палочкой и замасленной обёрточной бумагой в гаражную яму.
Устремлял взор под брюхо Пони.
