Изучал и перерисовывал, карябал сложные, красивые, как недурственный египетский чертёж, сочленения нижних механизмов и немыслимые переплетения труб.
Чертыхался на скользкий современный папирус. «Тля изморская (из — за моря), шклизяга, мамирус».
7
Как — то (давно) — тогда Пони ходила в девушках — она чуть — чуть приболела: неужто корью? Температура, тусклый взгляд, то, сё.
Но блистала свежей краской.
Дед надел кожаную фуражку и очки, что говорило о его серьёзных намерениях одним — последним рассерженным махом — вылечить стальную лошадку (да уж не притворялась ли она?) и выехать уже на здоровенькой в свет.
Отец вооружился огромным гаечным ключом и средней по величине
Михейша стоял поодаль и наблюдал за невнятной ему суетой.
— Неужто будут крушить? — подумывал он с крыльца. Он добывал в этот момент ушную серу — соломинкой — и складывал добытое скрупулёзным трудом в конфетную золотинку.
Ленка по секрету сказала, что сера горит. А при большом её наличии и добавлении спичного фосфора можно сделать небольшую зажигательную бомбу.
Фосфора по верхам сервантов напрятано было навалом, а с серой пришлось трудиться кряду две недели.
Намеченный срок изготовления бомбы уже кончался, а серьёзного компонента, даже с учётом Ленкиных копей, не хватало даже на то, чтобы взорвать собачью калитку в главной ограде, или — хотя бы — расширить щелевой проход между прутьями ив. Проход отделял огород от вольной прикисловской воли.
Папа Михейши забил в землю стальной кол и прицепил к нему полиспаст. Другой конец полиспаста соединился с крюком, что приделан под Пониным бампером.
— С ручника не забудьте снять, — прикрикнул дед довольно безадресно.
Михейша, подобно американскому ковбою, подпрыгнул на месте.
Держась за поручень, перелетел шесть ступеней, и, не коснувшись земли, с воздуха ринулся в сторону кабины.
— Чёртово отродье! Прошляпил! — прошёлся инженер котелен по свою душу.
Степенно подойдя ближе, он сместил в сторону скорого Михейшу, терзавшего бронзовый вензель дверцы. Да так ловко и споро, будто Михейша был вредной и пустой брюссельской капустной кадкой на тележке, опрометчиво и наивно вставшей в позу баррикады на пути немецкой армады.
— Извини, брат, — у тебя силёнок не хватит, — сказал папа.
Михейша не был прошляпившимся сыном чёрта, поэтому к себе ругательство приспособлять не стал. Он обиделся за диагноз астении. Заметался перед раскоряченным отцовым седалищем, обтянутым пёстрой клеткой старых студенческих штанов. Новомодный технический карман распростёрт во всю ширь низа папиной спины.
Карман давеча пришит мамой Марией по спецзаказу. Предназначен для ношения слесарных приспособлений.
Попа отца враз стала неродной и злой. Михейша попытался найти щель между карманом, наполненным разнообразнейшей рухлядью, и дверью, чтобы проникнуть к рычагу и доказать несогласие с приписанным ему бессилием.
Михейша изо всех сил потянул отцовы подтяжки на себя. Отпустил. Крестовидная застёжка хлопнула в позвоночник. Загундело пружиной.
Тщетно. Монолит, человечий колосс, Зевс и Горгона в образе клетчатой задницы, находящейся в уровне Михейшиного носа, продолжали терзать заевший рычаг, не обращая ровно никакого внимания на рвущегося в бой помощника.
Попа отца — честно говоря — раньше Михейше нравилась. Отец по Михейшиной естествоиспытательской просьбе мог сделать свою задницу то железной, то резиновой.
Михейшин кулачок, тукнув при переусердии в первом случае, мог принести боль обоим, словно при дружественном обмене деревянными палками. А во второй раз кулак игриво отскакивал, будто от большой каучуковой, разделённой на манер апельсиновых долек, боксёрской груши.
Был ещё вариант с догонялками.
Соль заключалась в том, что одному надо было хотя бы попасть в заднюю цель, а другому вовремя увернуться. Это был самый справедливый вариант, ибо — стоит ли экивокать перед понятным раскладом — Михейша большей частью побеждал.
Этот вариант игры для Михейши заканчивался сладостным удовлетворением от осознания своей ловкоты. Папа, естественно, рыдал от обиды, размазывая её по физии обеими руками.
Михейша как мог, утешал отца. — Да ладно, папа, я пошутил. Сознайся: — тебе же не было больно?
— Как же не больно, сына? Больно. Если тебя так же торкнуть, то что тогда? А ремнём, давай, попробуем. Я ремнём о — го — го как владею! Тогда я тебя прощу.
Такой расклад Михейшу не устраивал.
— А хочешь, я тебе попу подставлю, а ты так же стукни. Только не ремнём, а кулаком, и не изо всех сил. И не понарошку, а посерёдке. А я не буду увиливать? Давай?
— Уговор.
Удовлетворённый предложением с отягчающими ограничениями отец шмякал «по ополовиненному существу разговора».
Сын, будучи иногда честным мальчиком, не уворачивался, а, напротив, наклонялся и выставлял мишень выше головы.
Позже, скача по овалу, как юная, игривая аренная лошадь и, расставив аэропланом ручонки, кричал:
— А вот и не больно, не больно совсем, а ты хныкал… как малыш!
Остановясь и сверля насмешливые, но добрые отцовские глаза своими:
— Ты притвора, да? Так нечестно!
Мир возвращался на круги своя.
