– Что мои дочери в очередной раз натворили? – спросила она всех. Упомянутые дочери невинно смотрели то в небо, то в пол. – Вы же знаете, что я чувствую, когда вы совершаете гадости. – Она говорила спокойно, но в тоне отчетливо слышалось предупреждение.
От обвиняемых до сих пор не последовало никакой реакции. Я не решалась даже сделать вдох. Это была она. Мнемозина, богиня воспоминаний, хранительница Литерсума и мать девяти первоначальных муз. У нее было лицо смертной женщины лет пятидесяти, красивые карие глаза и темные волосы, сквозь которые пробивались несколько седых прядей. Если бы мне нужно было угадать их количество, я бы назвала число девять. Она выглядела намного симпатичнее и ухоженнее дочерей, которые все еще не давали ей ответа. И конечно же, Мнемозина была намного могущественнее их. Все-таки она была богиней, хоть и фиктивно.
Поэтому я еще больше удивилась, когда она фыркнула и обратилась к нам. Ее взгляд стал дружелюбнее.
– Извините, если мои Мнеи зашли слишком далеко. Но, с другой стороны, вы не должны здесь находиться. Вход в этот мир без сопровождения уполномоченного лица запрещен.
– Это бастарды, – зашипела муза в желтом платье. Мнемозина бросила на нее злой взгляд, который заставил ее замолчать.
– Клио, я запретила вам использовать это слово! Исчезните, пока я не позвала отца!
Услышав слово «отец», музы коллективно вздрогнули и наконец разбежались. Как камень с души. Даже Лэнсбери расслабился и ослабил хват вокруг моей талии. Тем не менее взгляды, которые они бросали на меня, особенно Талия, должны были преследовать меня в кошмарах. Если я правильно помнила, отцом этих девяти мучений был Зевс. И, если от произношения его имени они так сжимались, он явно не был рад такому непослушному поведению дочерей. Жаль, я бы с удовольствием посмотрела, как он каждой из них молнией бьет по…
– Я должна извиниться перед вами за поведение моих дочерей, – сказала Мнемозина с сожалением в голосе. – Будет лучше, если вы сейчас же уйдете. – Богиня посмотрела на нас не то с сочувствием, не то с мольбой.
– Я не понимаю. – Эмма подошла к ней. – Почему музы заперты здесь? Как это связано с нами и нашими преобразователями? И что это за академия, о которой они говорили?
Я уже забыла половину нашего разговора с музами, но на Эмму можно было положиться. Она, как и всегда, задавала верные вопросы.
Мнемозина подняла руки.
– Многое поменялось, – пробормотала она. – Это долгая история, которая лежит корнями в прошлом. Только это не моя обязанность рассказывать вам об этом. Я могу вам только сказать, что с тех пор, как мои дочери, мои Мнеи были заперты здесь, они плохо отзываются о таких людях, как вы. К сожалению, это уже не изменить. Они искали виноватых в своих бедах и нашли. Это проще, чем винить себя.
– Ваши дочери, предположительно, убили четырех человек и пытались совершить еще одно убийство, – деловито вмешался Лэнсбери.
Мнемозина широко раскрыла глаза.
– Это невозможно, – возразила она. – Они не могут покидать этот мир.
– Они только что признались в этом. И я узнала Талию! Пару дней назад она стреляла в меня, – добавила я, и от воспоминаний меня бросило в холод.
– Нет! – уверяла нас Мнемозина. Но тут по ее лицу пробежала мелкая дрожь, которую я заметила только потому, что не моргала. – Или? – выдохнула она. – Нет, нет. Этого не может быть. Уходите. Так будет лучше. – Она ушла, не реагируя на вопросы, которые мы ей задавали, и оставила нас. Я надеялась только на то, что она выведет дочерей на чистую воду.
Измученные и еще больше растерянные, чем раньше, мы отправились обратно. Дверь все еще стояла там, где мы ее оставили.
Я сделала глубокий вдох.
– Сейчас мне нужен кофе. Чрезмерно дорогой, известной марки, который потрясет меня и бариста. – Будучи замаскированными, мы могли осмелиться и заглянуть в реальный мир, не боясь, что меня кто-нибудь узнает или арестует. Что-то хорошее этот день должен был иметь в запасе. А выпить чашечку кофе на свободе – звучало очень заманчиво.
Бывало и похуже, чем сидеть в большой кофейне в одежде викторианской эпохи. Самое забавное, что на нас никто не обращал внимания. Мы, девочки, потягивали невообразимые кофейные напитки. А Лэнсбери стоически наблюдал за нами, при этом, задерживая взгляд на мне дольше, чем на остальных. Кофеина ему хватило с первого раза.
Я заметила неуверенные взгляды, которыми перебрасывались Тия и Эмма, стараясь, чтобы их никто не заметил. Возможно, в их головах, как и в моей, до сих пор крутились слова этой стервы Полигимнии, которые она сказала Тии и Лэнсбери: «
