– А куда мы идем? – донесся сзади тонкий голосок Нюськи.
– Не знаю. Туда, где нас нет.
– Знаешь, я больше не могу, – испуганно призналась Нюська, – совсем.
– А больше и не надо, – покладисто отозвался Обр, – вот только речку перейдем. А то здесь нехорошо. Сыро.
Эта речка – или, скорее, широкий ручей – была четвертой или пятой из встретившихся им на пути.
По первому ручью Хорт долго шел вверх, благо вода была чистой, а дно твердым, песчаным. Выбраться на берег он постарался так, чтобы ни следа не осталось. И даже примятую траву расправил бережно, как родную.
Со второй речушкой повторил то же, только пошел вниз по течению, выше щиколоток увязая в густом иле. Нюську взял на закорки. Не хотел, чтобы дурочка вымокла. Пронес полсотни саженей[28] и очень удачно посадил на низко склонившуюся над водой ольховину. Так что у самой воды не то что следов – и запаха не осталось. Ежели от дороги станут искать с собаками, трудненько им придется. Измокшую повязку он, стиснув зубы, отодрал от раны, но не бросил, сунул за пазуху. А рана… Да что рана. Авось и так заживет. Не в первый раз.
Третью речку они просто перешли вброд. Через четвертую, извивавшуюся в заросшей осокой и молочаем болотистой низине, перебрались, перепрыгивая по кочкам. Обр по-звериному чуял твердую дорогу, но тут пару раз ошибся, провалился по пояс. Да оно и к лучшему. По такому болоту ни одна собака след не возьмет.
Корабельные сосновые боры на крутых приморских обрывах давно остались позади. Потянулись хмурые ельники: где потемнее – затянутые мягким седым мхом, где посветлее – заросшие высокими, по грудь, папоротниками, и самые темные – в которых под ногами не было ничего, кроме бурой от влаги хвои и странных грибов, похожих на бледные щупальца. Да изредка попадался петров крест – тот самый, что долго тайно ползет под слоем прелых игл, прежде чем прорваться наружу чешуйчатыми белыми побегами.
Хорт знал, что идут они уже долго. Заметно темнело. Небо в просветах между еловыми лапами стало закатным, розовым. Направление он держал примерно на восток. Просто так, чтоб не ходить кругами да убраться подальше от проклятой дороги.
– Я правда не могу, – жалобно прошептала дурочка.
И верно, не может. Личико бледное, губы обметало, под глазами темные тени.
Крякнув, Обр подхватил девчонку на руки и медленно перешел последнюю речку – широкую, мелкую, совсем прозрачную, легко скользящую по песчаному дну.
На другом берегу он высмотрел хорошее место. Полосу светлого песка под берегом, у корней нависших над потоком елей. Видно, днем здесь подолгу бывало солнце. Прибрежный песок оказался совсем сухим. Хорт опустил Нюську подальше от воды, у свисавших сверху тонких, кривых корней. Не простоит долго это дерево. Осенние дожди подмоют, а весеннее половодье уронит в реку.
Девчонку ноги совсем не держали. Съежилась на песке, свернулась, как младенец в утробе матери, закрыла глаза.
«Умучилась, – тоскливо подумал Обр, – а я ведь и не бежал вовсе. И хоть бы раз пожаловалась. Вот дурочка».
– Живая?
– Да, – прошелестело в ответ, – я сейчас, вот только полежу немножко…
– Угу, – сказал Хорт, взлохматил для бодрости волосы и начал действовать. Присел на корточки, ворча развязал слипшиеся завязки, стащил с дурочки отсыревшие лапти, размотал мокрые онучи. Ноги совсем холодные. Простудится еще, возись с ней. Сдернул с плеч плащ, покопавшись в торбе, достал второй, закутал девчонку, как младенца, с головой, у ног подоткнул поплотнее.
– Есть хочешь?
– Пить.
Обр снова порылся в мешке, но кружки никакой не нашел. Забыли кружки. Принес воды просто так, в пригоршне. Нюська глотнула и закашлялась. Почти ничего и не выпила.
Парень хмыкнул, вытер руки о штаны, достал нож и, вскарабкавшись по невысокому обрыву, нырнул в лес. Вернулся через несколько минут с охапкой лапника и обнаружил, что дурочка уже спит. Глаза закрыты, носик заострился, но дышит ровно.
Обр снова хмыкнул и сделал еще пару ходок за лапником. Лежбище получилось что надо. Немного колко, но зато мягко, да и теплее, чем на голой земле. Осторожно пристроил на него Нюську, которая застонала, но не проснулась. Авось теперь не замерзнет. Хорт поднял ворот рубахи, засунул руки поглубже в рукава, присел рядом с девчонкой и стал слушать. Вечером должно быть далеко слышно.
