Анна – не учительница, а нерадивая ученица – судорожно листает учебник. В задаче, отмеченной макаронной звездочкой, спрашивается: сколько человеко-часов (человек – она; часы – время ее единственной неповторимой жизни) потрачено на то, чтобы, стоя у плиты, равномерно помешивать деревянной ложкой в пожелтевшей от времени кастрюле? Чтобы, не дай бог, не подтянуло, не пристало к эмалированному дну…
Мать, царствие ей небесное, металлических кастрюль не признавала; стоило только заикнуться, кричала: смерти моей дожидаешься! Ах, ну что ты такое, мамочка… Да уж знаю что! Греки такими пользовались. И все вымерли. (Анна помнит телевизионную передачу, в которой солидные, в костюмах и галстуках ученые рассуждали о причинах гибели древних цивилизаций.) Ну, во-первых, не все. И не греки, мамочка, а римляне. Они свинцовыми пользовались. Отстань, не морочь мне голову! Где это видано, чтобы кастрюли – из свинца.
Раньше Анна покорно это глотала – сейчас она теряет терпение: а что, мамочка, что, если не кастрюли?!
Прежде чем уйти за белые простыни, мать обливает глупую, недогадливую дочь презрением. Густым, как вчерашняя недопитая заварка.
Наскоро позавтракав (оказалось, она торопится на поезд), сестра достает из сумки кошелек:
– Это от меня и от мамы. Тете Насте. На похороны.
Что и говорить, деньги нужны. От ста без малого тысяч, которые мамочка завернула в целлофановый пакетик и спрятала в зазоре кресла, а Анна нашла, осталось всего ничего. Едва хватило, чтобы рассчитаться с ритуальной конторой…
Сестра настаивает, говорит:
– Бери, бери! Свои люди, не чужие… Не нами придумано, не нам отменять…
Анна прячет руку в карман: в последних словах ей слышится намек. Быть может, сестра имеет в виду старинный обычай, который предписывает дарить родным и близким что-нибудь из вещей покойного? Анна в этом не уверена, но сейчас, глядя на хрусткие бумажки, она радуется, что не растерялась. Со вчерашнего дня была начеку. На то и коллекция, отцовское наследство, чтобы хранить его в целости и сохранности. «Мамочка хранила, и я буду хранить».
Ей хочется сказать: я в деньгах не нуждаюсь (что правда; Анна думает: «Те, главные деньги, на которые я вправе рассчитывать, заперты в шифоньере. Рано или поздно открою и найду»), но она говорит:
– Ты и так потратилась. «Сапсан» – это же так дорого.
Хрустнув розоватыми бумажками, сестра кладет их в карман. Пожав плечами, отвечает сухо:
– Дорого. Зато удобно.
Никогда Анне не приходило в голову мерить свои поступки собственными удобствами. На первом плане у нее сын и мать. Поле Анниных привычек засеяно их удобствами. До сегодняшнего дня она этим гордилась. Но сейчас в словах сестры ей слышится осуждение. Искоса глядя на нее, Анна думает: «Зачем она так сказала?» Имела в виду, что Анна – плохая дочь? Или дурная мать? Странно слышать эти слова от женщины, чей сын живет в Милане… Нет, Анна его не осуждает, у каждого своя дорога, но на месте двоюродной сестры она не гордилась бы сыном-эмигрантом, изменившим матери-Родине.
Не дождавшись ответа, сестра выходит из кухни. Глядя ей вслед, Анна пожимает плечами: что должно твориться в голове у женщины, которая носит
Впрочем, Анна не из тех, кто закрывает перед родными двери.
– Ну, теперь дорогу знаешь. В любой день, мало ли, будет настроение. Мы с Павликом только рады. Погуляем по городу. В музей сходим.
Последнее Анна произносит с напором. Словно делает щедрый подарок: дарит право на реабилитацию. Чтобы себя реабилитировать, сестре достаточно сказать: в следующий раз – непременно; я-де и сама жалею, но так уж вышло. Сослаться на обстоятельства непреодолимой силы.
Аннин щедрый дар отвергнут: сестра кивает, но как-то машинально.
– Ты меня проводишь?
– Конечно, с удовольствием… – Анна отводит глаза, ощупывает карманы халата. – Не понимаю, куда я дела ключи?..
Связка ключей лежит на тумбочке. Под приглядом телефонной жабы. Анна их видит, сестра – нет.
– Но Павлик… Он же дома.
Анна молча идет к двери; делает вид, будто возится с неподатливым замком.
Таща за собой чемодан, сестра выходит на площадку. Анна думает: чем трюхаться пешком с чемоданом, могла бы вызвать такси: «Раз богатая такая!»
Сестра разводит руками, словно хочет обнять ее на прощание – Анна уклоняется. Собрав всю свою решимость, она говорит твердо:
– Никого она не боялась – тем более отца. Если хочешь знать, с детства мне твердила: твой отец…
Кому-то может показаться, будто Анна обо что-то споткнулась, – на самом деле она роется в ящичках памяти, где спрятаны драгоценные слова, которые ее мать говорила об отце. Но там пустота. Пахнущая чем-то застоявшимся, точно воздух в маленькой комнате, где заперты чужие люди. Много людей.
