Затхлый воздух мешает сосредоточиться. Между тем двоюродная сестра ждет. Она стоит на лестничной площадке вполоборота к Анне и думает: «Сколько мне еще ждать! Я же спешу, тороплюсь на поезд», – но не уходит. Словно для нее это так же важно: чтó ее покойная тетка с самого детства твердила дочери. Словно за этим она и приезжала.
Чувствуя нетерпение сестры, Анна думает: «На ее месте я бы поспешила».
Наконец сестра перехватывает ручку чемодана другой рукой:
– Прости. Я правда очень тороплюсь…
Анна хочет сказать: спасибо, что приехала, – от меня и от мамочки. Но вместо слов благодарности у нее с губ срываются другие слова:
– Нет. Постой! Ты, наверное, думаешь, что она меня не любила? Это неправда. Моя мама… очень меня любила!
В глазах сестры вспыхивает неподдельное изумление:
– Я? – Она прикладывает руку к груди, к тому месту, где бьется сердце. – Нет-нет, ты ошибаешься…
С чувством исполненного дочернего долга Анна закрывает за нею дверь.
Что-то ей подсказывает: больше они с сестрой не увидятся. Но это не важно. Важно, что она нашла в себе силы – сказала главное. Теперь, когда сестра с этим согласилась, Анна и сама не сомневается: как можно не любить единственную дочь! «Просто мамочка не такая, как все. И любовь ее – особенная… Какое счастье, что я это понимаю…» Если сестра сомневается, тем хуже для нее.
Телефонная жаба дремлет у себя на тумбочке; рядом, на коврике, точно утлые лодчонки, прибитые к берегу, покачиваются чужие домашние тапочки. Анна не сразу понимает – чьи. Она подцепляет их двумя пальцами. Тапочки испускают слабый запах духов и пота – это неприятно: будто здесь, в ее доме, осталась сестрина плоть. Держа тапочки на отлете, Анна выходит на балкон. Пихает их в первую попавшуюся коробку. Вытирает руки о подол фартука. Смотрит вниз – за балконную ограду: сестры уже не видно – может быть, взяла такси?
Снизу, из парка, доносятся крики. Анна всматривается и видит знакомую картину: местные гопники, оседлав садовую скамейку, свистят и улюлюкают кому-то вслед. Слов не разобрать. Хотя какие слова можно ожидать от сорняков, выросших на задворках человеческого мира!
Гнев на сестру, с которым Анне никак не справиться, переходит на горе-родителей, пренебрегающих своими прямыми обязанностями: воспитанием детей. За годы учительства Анна таких навидалась. Что ни говори, а Павлику с нею повезло! Ему досталась преданная мать. Ответственная, живущая интересами сына. Да, ее мальчик ни в чем не знал отказа – но разве повернется язык назвать его никчемным сорняком…
Переступив через коробку, мешающую свободному проходу, Анна подходит к двери – той, что с балкона в Павликину комнату. Эта дверь приоткрыта. За дверью тишина. Ловя его сонное дыхание, Анна осторожно заглядывает: спит, лежит на кровати, накрывшись с головой. Анну подхватывает волна нежности: сын – единственное, что у нее осталось.
На столе рядом с погасшим монитором лежит его планшет. Увлекаемая высокой волной нежности, Анна думает: куплю ему новый. Пусть это будет от меня и от мамочки. Вот открою шифоньер, возьму деньги и куплю…
Приняв это важное решение, она выходит в коридор. Телефонная жаба замерла на тумбочке. Анна протягивает руку; берет ключи. На связке их три: один пластмассовый, круглый, как таблетка, – от железной двери в парадную; два – от входной.
Самое время поискать другой – четвертый… Но вместо того чтобы заняться поиском ключа, на который заперта ее щедрость (самый дорогой планшет), Анна садится на табуретку. Входную дверь обивали летом. Тем летом она заканчивала институт, дописывала диплом, сдавала госэкзамены; мамочка ей не докучала, жила на даче. Потом, в первый же приезд, устроила форменную выволочку. Надо было темным – как у соседей. Таким только взломщиков приманивать. Анна что-то лепетала в свое оправдание. Мамочка не слушала, сверлила злыми словами: нарочно, что ли, выбрала? С тебя станется. Да что ты такое говоришь! Такое не такое. Знаю, что говорю. Будь твоя воля, сама небось бы открыла – заходите, люди добрые, милости просим, берите, что глянется. Недорого досталось – не жалко потерять…
Усилием воли Анна останавливает поток слов, которых не заслужила. Ее пальцы, слепые зверьки, ощупывают связку ключей – словно обнюхивают влажными носами. Она встает с табуретки, идет по коридору, покачивая связкой. Ключи, ударяясь друг о дружку, позвякивают. Звук тревожный. В то же время приятный, мелодичный. Прислушиваясь к этому звуку, Анна останавливается у картинки. Слева – юный Адам, первенец Бога…
Ее мальчик не знал отца. Она не рассказывала. Быть может, это ее ошибка. Однажды – сейчас уже не вспомнить когда – чуть было не рассказала. Анне кажется, будто она слышит голос сына:
– Ты не понимаешь! В интернете есть всё.
А она:
– Не выдумывай. Всего не бывает.
А он:
– Бывает!
– Что, и будущее тоже? Будущего никто не знает. Даже твой интернет.
Сын усмехается (Анна явственно видит его усмешку – тонкие губы, похожие на куколку бабочки; цепляясь за край лопнувшей оболочки, маленькая живая бабочка выползает наружу: вот показалась голова, а вот – лепесточки крыльев):
