— Увы, даже на небесах существует горечь страданий, — сказал государь. — Даже небожителям, обитающим в Шести небесах, суждено изведать скорбь Пяти увяданий… Дивная музыка в небесных владениях Брахмы, чертог Радости в небесах бога Индры тоже недолговечны, как мимолетный сон, как призрачное блаженство; над ними тоже властвует закон жизни и смерти, подобный круговращению колеса повозки… Если такова даже судьба небожителей, мудрено ли, что нам, людям, тоже неизбежно суждено увядание!..
— Но посещает ли вас кто-нибудь? — продолжал он. — Как часто, должно быть, вспоминается вам былое!
— Нет, никто сюда не приходит, — отвечала ему государыня. — Лишь изредка долетают вести от супруг вельмож Такафусы и Нобутаки… Могла ли я думать, что мне придется принимать от них подаяние!..
И, сказав это, она заплакала; прослезились и обе ее наперсницы.
— Что говорить, мне горько очутиться в столь бедственном положении, — сдержав слезы, промолвила государыня. — Но для спасения души такая участь, напротив, даже благословенна! Я, недостойная, сподобилась войти в число учеников Будды, приобщиться к его священной клятве! Отныне я навеки избавлена от тяжкой доли, тяготеющей над женщиной от рождения, свободна от Пяти запретов и от Трех послушаний![650] Днем и ночью творя молитву, я очищаюсь от мирской скверны, все помыслы мои устремлены к одной-единственной цели — возрождению к жизни вечной в Чистой обители рая! Всей душой молюсь я за упокой своих родичей и готова каждый миг встретить посланцев рая… Вот только покойного императора позабыть я не в силах! Как ни стараюсь забыть — напрасно! Пытаюсь не вспоминать — но память не блекнет! Увы, любовь к своему дитяти сильнее всего на свете! Ради его счастья в потустороннем мире я ни разу не нарушила утреннего и вечернего бдения… Сдается мне, что в этом тоже явил себя мудрый, благостный промысл Божий!
— В награду за соблюдение всех Десяти заветов в предыдущих рождениях я удостоился императорского престола, — сказал государь-инок. — Пусть страна наша подобна рассыпанным зернам проса, но я здесь полноправный владыка… Особливо же великое счастье выпало мне родиться в такую пору, когда повсеместно распространилось учение Будды! Я всем сердцем предан его учению и верую без сомнений, что после смерти смогу превратиться в будду… Мне давно уже ведомо, сколь изменчив земной мир, как все здесь скоротечно и бренно, и, казалось бы, сейчас нечего сызнова этому удивляться… И все же, видя вас в столь горестном положении, чувствую, что от жалости сердце болит нестерпимо!
— Я родилась дочерью Правителя-инока, — продолжала государыня Кэнрэймонъин, — стала матерью императора, всю Поднебесную средь четырех морей сжимала в своей деснице! Весной, когда праздновали наступление нового года, зимой и летом, на празднике Перемены одежды, и вплоть до проводов старого года, когда читают Поминальную сутру, сам регент и все вельможи склонялись передо мной с великим почтением! Я была подобна повелительнице всех миров, земных и небесных! Во дворце Прохлады и Чистоты, в Небесном Чертоге, Сисиндэн, за драгоценными завесами находилось мое жилище! Весной любовалась я цветением сакуры у Южного павильона; в летний зной услаждала сердце прохладными ключевыми струями. Осенью, любуясь луной в облаках, не ведала тоски одиночества в окружении толпы царедворцев; зимой многослойные покровы согревали меня в снежные холодные ночи… Одно лишь желание владело моей душой — жить и жить бесконечно, хранить вечную молодость и долгую жизнь, хотя бы с помощью колдовства или снадобья бессмертия с волшебной горы Пэнлай![651] И думалось мне, что само Небо ниспослало мне радость и процветание и что даже в раю навряд ли можно быть счастливее меня!
Но вот осенью, в годы Дзюэй, в страхе перед Ёсинакой из Кисо, весь наш род покинул столицу, мы предали огню родной кров, и начались наши скитания вдоль побережья, от бухты Сума к бухте Акаси, по местам, названия коих я знала раньше лишь понаслышке… Днем рассекали мы бескрайние волны, и рукава наши были влажны, ночью встречали и провожали рассветы, плача вместе с чайками, кричавшими на отмелях в море… Остров за островом, бухта за бухтой представали пред моим взором — то были места, издавна прославленные своей красотой, но заменить мне родину они не могли! Нигде не было нам пристанища… Так изведала я скорбь Пяти увяданий[652], горечь гибели неизбежной… Вот когда всем своим существом я познала, что удел людей в нашем мире — с любимыми расставаться, с ненавидящими встречаться…[653] Обе эти муки изведала я сполна, без остатка! Изведала до конца все Четыре горести и Восемь мучений![654] Обширны равнины, просторны горы, но, когда некий Корэёси прогнал нас с острова Кюсю, нигде не осталось местечка, где могли бы мы приклонить голову, где могли бы передохнуть…
