| The favour was too much to bear; in an instant the barrier of dust and chaff that had stood surprisingly long, went to the winds, and Saint Antoine had got him! | Этой милости толпа была не в силах стерпеть; барьер пустых словопрений и препирательств, который до сих пор каким-то чудом удерживал ее, мигом полетел к черту, и Фулон очутился во власти Сент-Антуанского предместья. |
| It was known directly, to the furthest confines of the crowd. | Весть эта тотчас же донеслась до толпы на площади, до самых ее отдаленных рядов. |
| Defarge had but sprung over a railing and a table, and folded the miserable wretch in a deadly embrace-Madame Defarge had but followed and turned her hand in one of the ropes with which he was tied-The Vengeance and Jacques Three were not yet up with them, and the men at the windows had not yet swooped into the Hall, like birds of prey from their high perches-when the cry seemed to go up, all over the city, | Едва только Дефарж прыгнул через загородку и схватил презренного негодяя мертвой хваткой, как мадам Дефарж уже очутилась рядом с ним и вцепилась в веревку, которой был связан подсудимый. Месть и Жак Третий еще не успели присоединиться к ним и те, что лепились снаружи у окон, еще только собирались ринуться сверху в зал, словно хищные птицы, падающие камнем на добычу, как на улице уже раздались крики, которые, казалось, подхватил весь город: |
| "Bring him out! | "Сюда его! |
| Bring him to the lamp!" | Давайте сюда! На фонарь!" |
| Down, and up, and head foremost on the steps of the building; now, on his knees; now, on his feet; now, on his back; dragged, and struck at, and stifled by the bunches of grass and straw that were thrust into his face by hundreds of hands; torn, bruised, panting, bleeding, yet always entreating and beseeching for mercy; now full of vehement agony of action, with a small clear space about him as the people drew one another back that they might see; now, a log of dead wood drawn through a forest of legs; he was hauled to the nearest street corner where one of the fatal lamps swung, and there Madame Defarge let him go-as a cat might have done to a mouse-and silently and composedly looked at him while they made ready, and while he besought her: the women passionately screeching at him all the time, and the men sternly calling out to have him killed with grass in his mouth. | Старика сшибают с ног, волокут за веревку головой вниз по ступеням, вон из ратуши; на улице его заставляют подняться, он стоит перед толпой на коленях, его поднимают на ноги, он падает то навзничь, то ничком, со всех сторон на него сыплются удары; сотни рук суют ему в рот пучки травы; растерзанный, весь в крови, чуть живой, он не перестает молить о пощаде; как только круг сомкнувшейся толпы отступает на секунду, чтобы пропустить людей, рвущихся сзади, он начинает судорожно биться на земле, пытаясь подняться, и снова на него сыплются удары и его волокут, как бревно, подталкивая ногами; у ближнего перекрестка, где висит, раскачиваясь на ветру, роковой фонарь, толпа останавливается. Мадам Дефарж выпускает жертву из рук, как кошка выпускает мышь из когтей, он молит ее, припадая к ее ногам, она смотрит на него молча, невозмутимо: мужчины отцепляют фонарь, женщины исступленно вопят, в толпе раздаются выкрики: "Набить ему глотку травой! Травы ему, травы! Пусть подавится травой!" |
| Once, he went aloft, and the rope broke, and they caught him shrieking; twice, he went aloft, and the rope broke, and they caught him shrieking; then, the rope was merciful, and held him, and his head was soon upon a pike, with grass enough in the mouth for all Saint Antoine to dance at the sight of. | И вот, наконец, его вздергивают, но веревка обрывается, он падает с воплем, толпа подхватывает его и вздергивает снова, и снова он падает; и только третья петля милосердно затягивается и держит его. Вскоре голова его, насаженная на пику, поднимается высоко над толпой, и толпа ликует и пляшет, глядя на эту окровавленную голову с торчащей изо рта травой. |
