| There were hurried words of farewell and kindness, but the parting was soon over. | Товарищи по камере подходили прощаться, дружески ободряли, пожимали руки, но явно спешили вернуться в свой тесный круг. |
| It was the incident of every day, and the society of La Force were engaged in the preparation of some games of forfeits and a little concert, for that evening. | Для них это не было событием, все это повторялось изо дня в день, а светское общество Лафорса в этот вечер собиралось играть в фанты и устраивало маленький концерт. |
| They crowded to the grates and shed tears there; but, twenty places in the projected entertainments had to be refilled, and the time was, at best, short to the lock-up hour, when the common rooms and corridors would be delivered over to the great dogs who kept watch there through the night. | Они теснились у загородки, прощались, вытирая слезы, но ведь надо же было успеть заменить кем-то двадцать выбывших из игры, а времени оставалось немного, скоро общие камеры запрут на ночь, а в коридоры выпустят свирепых собак, которые будут сторожить заключенных до утра. |
| The prisoners were far from insensible or unfeeling; their ways arose out of the condition of the time. | Узники были отнюдь не бессердечные, черствые люди; просто в то страшное время чувства и нравы стали иными. |
| Similarly, though with a subtle difference, a species of fervour or intoxication, known, without doubt, to have led some persons to brave the guillotine unnecessarily, and to die by it, was not mere boastfulness, but a wild infection of the wildly shaken public mind. | Так, например, некоторые люди в ту пору в припадке какого-то умоисступления сами рвались на гильотину и погибали. И это вовсе не было каким-то удальством, бесшабашностью - нет, это было одним из многих проявлений повального безумия, которое в то безумное время охватило всю страну. |
| In seasons of pestilence, some of us will have a secret attraction to the disease-a terrible passing inclination to die of it. | Так, во время чумы, когда смерть косит людей, многих обуревает тайное влечение к этой страшной болезни, жажда погибнуть от чумы. |
| And all of us have like wonders hidden in our breasts, only needing circumstances to evoke them. | У каждого из нас есть свои непостижимые странности, скрытые в тайниках души, и они ждут только благоприятного случая, чтобы прорваться наружу. |
| The passage to the Conciergerie was short and dark; the night in its vermin-haunted cells was long and cold. | Ночью узников быстро перевезли в Консьержери; долго тянулась эта ночь в холодной завшивленной камере. |
| Next day, fifteen prisoners were put to the bar before Charles Darnay's name was called. | На следующий день пятнадцать из двадцати предстали перед трибуналом до того, как вызвали Чарльза Дарнея. |
| All the fifteen were condemned, and the trials of the whole occupied an hour and a half. | Все пятнадцать были присуждены к смертной казни, и суд над ними продолжался не более полутора часов. |
| "Charles Evremonde, called Darnay," was at length arraigned. | Наконец дошла очередь и до него. -Обвиняемый Шарль Эвремонд, он же Дарней. |
| His judges sat upon the Bench in feathered hats; but the rough red cap and tricoloured cockade was the head-dress otherwise prevailing. | За столом восседали судьи в шляпах с перьями, а кругом было море голов в красных колпаках с трехцветными кокардами. |
| Looking at the Jury and the turbulent audience, he might have thought that the usual order of things was reversed, and that the felons were trying the honest men. | Г лядя на присяжных и на всю эту буйную толпу в зале, можно было подумать, что здесь все перевернулось: преступники собрались судить честных людей. |
