Миша Косолапов, например, рассказал, что Сухоручко приглашал его с баяном играть на какой-то новой вечеринке. Он не пошел, но вечеринка все-таки состоялась. Участвовали в ней новые друзья Сухоручко, из другой школы, а может и не из школы, и новые, «совсем не наши девочки». Кто-то видел, как он садился с девушками в такси.
Вся беда была в том, что Полина Антоновна никак не могла найти поддержки в семье. «О-очень крупный работник министерства» то был занят, то уезжал в командировку и в школу не показывался. Он был своего рода жупелом, которым в решительные минуты козыряла его супруга. Сама же она после той первой вечеринки разобиделась на Полину Антоновну и не хотела с ней разговаривать. В школу она явилась только по вызову директора и продолжала держаться по-прежнему непримиримо.
— А что тут особенного? Это все знакомые молодые люди. Один двоюродный брат Эдика, сын знаменитого кинорежиссера, лауреата, другие — товарищи Эдика по прежней школе и вообще… очень воспитанные, обходительные молодые люди… Собираются они дома, в семье. И почему молодежи не потанцевать, не повеселиться? Девочки?.. Бывают и девочки. Ну, какое же веселье без девочек? Что тут особенного? Молодость!
— Смотрите! — предупредил директор. — Сеете ветер — пожнете бурю.
И «буря» действительно надвигалась. Лишенный дома всякого контроля, почувствовав, что в конфликте со школой мать стала на его сторону, Сухоручко все больше наглел. Он уловил ноту, взятую матерью, и усвоил такой же тон:
— Ко мне придираются!.. Полина Антоновна меня просто не любит. У нее есть свои любимчики, а мне она ставит двойки за то, что я не хочу лебезить перед ней!.. Варвара Павловна не умеет объяснять. Скучно и ничего не поймешь!.. Зинаида Михайловна очень уж все разжевывает! Уже все понятно, я сам выводы делаю, а она все жует, все жует!..
Мамаша принимала это за чистую монету и, рассказывая отцу о делах сына, бранила то одного учителя, то другого. Она не знала, что ее сын стоит в это время за дверью в своей комнате и слушает. Впрочем, если бы и знала, то, пожалуй, не сбавила бы тона. Отец, переодевшись в шелковую пижаму, слушал и качал головою.
— Безобразие! Безобразие!
— Я, говорит, тридцать лет работаю! — повторяет Лариса Павловна слова Полины Антоновны.
— Бывает, и больше работают, а потом под суд идут! — авторитетно заявляет отец.
— А сама не может как следует объяснить детям! — продолжает мать. — К урокам не готовится. Раньше, бывало, в прежней школе, там все объясняли. Докажут какую-нибудь теорему, повторят несколько раз, а потом спрашивают. А эта сама не подготовится и новую теорему заставляет доказывать мальчиков.
— Безобразие! — возмущается отец. — Сидят не на своих местах, получают государственные деньги… Безобразие!
А на другой день, развалясь с томным видом на парте, сын прослушивает с пятого на десятое объяснение учителя и вдруг заявляет:
— А я не понимаю!..
В классе раздается смех. Учитель растерянно оглядывает учеников: в чем дело? Почему материал, который он так хорошо подготовил и как будто бы так ясно изложил, непонятен? И что ему теперь делать? Начинать сначала или…
Но в это время поднимается новый староста, Игорь Воронов, и говорит:
— Эй, ты! Не мешай!
Сухоручко молча пожимает плечами: ну, мол, как угодно! Дело ваше!
Обострялись отношения с Сухоручко и у Полины Антоновны. Она не рассчитывала, что тот разговор у нее на квартире может сразу повлиять на Сухоручко. Но на какой-то отзвук в нем она все-таки надеялась, и ей было очень больно, грустно и обидно, когда никакого отзвука она не уловила. Сухоручко мучил ее больше и глубже, чем он сам предполагал. Она не могла освободиться от мысли, что за его нравственный облик, кроме семьи, в которой она видела главный корень зла, отвечает она, классный руководитель, воспитатель, и что никто с нее этой ответственности не снимал. В то же время она чувствовала свое бессилие и в конце концов простую человеческую неприязнь к этому ученику — неприязнь, которую ей было очень трудно преодолеть.
Она, выросшая в труде и честности, не выносила бездельников, рассчитывающих прожить жизнь за чужой счет, не выносила людей лживых, криводушных, лишенных совести и была по отношению к ним беспощадна и нетерпима.
Но ученик оставался учеником, а она учительницей, воспитательницей, и она должна была, приглушив в себе эти естественные человеческие чувства, относиться к Сухоручко как к ученику. Это было нравственной пыткой, но это было ее обязанностью.
