Потрясенная, я лишилась способности двигаться. Язык прилип к гортани. Хотя все происходило стремительно, время как бы замедлилось, и я словно наблюдала за нами со стороны. Мужчина бормотал о «сокровище, спрятанном в саду ученого» и «самых прекрасных черных локонах на свете», безостановочно твердя эти две фразы, точно заучивал их наизусть. Наша возня, вероятно, выглядела нелепо, но мне было не до смеха. Руки молодого человека ни на миг не оставались без дела – стаскивали с меня тонкое шелковое платье, распутывали завязки моих шаровар: он явно был опытен.
И очень силен. Никогда прежде меня так не тормошили и не тискали. Я попыталась произнести: «Подождите! Остановитесь!» – но у меня перехватило дыхание. Мужчина навалился на меня, одной рукой раздвинул мне ноги, а другой вцепился в волосы. Словно желая отвлечь меня от неистовых толчков своих бедер, он, шумно дыша, продолжал бормотать, нашептывать мне на ухо стихотворные строки. Когда я перестала вырываться, то обнаружила, что мне уже не так больно. Вскоре мужчина застонал и ослабил хватку. Я почувствовала, как по бедру потекла теплая жидкость, и решила, что это кровь.
Я не шевелилась. Мой обидчик поднялся и натянул шаровары. Невероятно, но он продолжал болтать: клялся в вечной любви, процитировал пять-шесть пятистиший об отчаянии расстающихся влюбленных. И, кажется, не заметил, что я ничего не сказала. Собрав свои вещи, начальник лучников наконец умолк, затем смущенно кашлянул и вышел из моей комнаты тем же путем, которым явился. Я услышала, как он запрыгнул на галерею перед кабинетом и повалился на свою постель. Что‑то буркнул, прихлопнул несколько комаров, а после раздался громкий храп.
Чувства мои пребывали в смятении. Не сама ли я подтолкнула этого человека к нападению, подхватив китайское стихотворение, которое он декламировал? Некоторое время я просто лежала в душной темноте, подтянув ноги к подбородку и дрожа всем телом. Одежда моя была влажной и почему‑то пахла землей и цветами каштана. Я не сомневалась, что плаваю в крови. Бедра наверняка покрылись синяками, между ног ощущалась тупая боль. Стащив с себя промокшие, зловонные одеяния, я свернула их узлом и бросила в угол. Потом засветила масляную лампу и осмотрела себя. Крови было немного, и мне перестало казаться, что я умираю. Я взяла уголек, подожгла щепотку благовоний, и тоненькая, прямая струйка дыма в неподвижном воздухе подействовала на меня успокаивающе. Затем я достала из сундука с одеждой свежую белую рубаху и расстелила на циновке чистое платье.
Небо уже светлело, и, выглянув в сад, я различила в предрассветной дымке серые силуэты деревьев и кустов. У стены дома в деревянной кадке росли ярко-голубые вьюнки «утренний лик», увивавшие решетку. Те бутоны, что собирались расцвести в этот день, уже начали распускаться. Прежде чем лечь, я осторожно закрыла предназначенные на случай дождя тяжелые деревянные двери, которые выходили в сад. После чего опустилась на постель и заснула.
Было уже довольно поздно, когда служанка Умэ, с шумом поднимая деревянные решетки, разбудила меня. Вчерашнего гостя уже не оказалось, и домашние дела как будто снова шли своим чередом. Умэ спросила, желаю ли я позавтракать. Какой странной казалась мне теперь обычная жизнь! Я ответила, что желаю побыть одна. Какое‑то время спустя я встала и оделась. События минувшей ночи плавали в памяти, точно обломки моста в сновидении. Вчера произошло нечто страшное, но все закончилось, и сейчас я испытывала необъяснимое возбуждение. Одно мне было известно наверняка: такого со мной больше никогда не случится. В прошлом наивная дурочка, отныне я всегда буду настороже.
А что же поэт-лучник? Без сомнения, если вспомнить изобилие продекламированных стихов, он обязательно должен отправить мне «утреннее послание» [22]. Я прождала весь день, но расчеты опять не оправдались: никакого послания не доставили. Романтические истории, которыми я зачитывалась много лет, теперь вызывали только негодование. В этих книгах герои наутро всегда отправляли возлюбленным стихи. Я рассердилась, обнаружив, насколько плохо чтение подготавливает к настоящей жизни. Ты ждешь, что события будут развиваться определенным образом, но этого не происходит. Я весь вечер кипела от злости и провела бессонную ночь.
А к утру приняла решение. Стихи должны быть отправлены, иначе все пережитое мной позавчера будет лишено смысла. Всю ночь напролет я размышляла над вопросом об «утреннем послании» и пришла к заключению: необходимо, чтобы пятистишие было сочинено и отправлено – и неважно, кто из нас это сделает. Если не он – значит, я! Спустившись в рассветный сад, я срезала побег вьюнка, приложила его к сложенному мной стихотворению и вызвала посыльного, чтобы тот отнес письмо начальнику отряда лучников.
