До сих пор отец снисходительно позволял мне брезговать замужеством. Отнесется ли он с таким же пониманием к «Гэндзи»? Оставалось лишь надеяться, что нас привлекают одни и те же виды литературы. Отец потребовал дать ему почитать что‑нибудь из написанного мною. Зная, что возражать опасно, я безропотно достала чистовой экземпляр приключений Гэндзи, который намеревалась подарить подруге, собиравшейся поступить на придворную службу. Отец сунул свиток в рукав и унес, оставив меня терзаться тревогой. Что я буду делать, если лишусь Гэндзи?
На следующий день я нашла рукопись, аккуратно обернутую лоскутом коричневого шелка, в коридоре возле своей спальни. К ней была приложена записка.
«Я рад, что твоему юному господину по душе китайская поэзия, – написал отец. – У него отменный вкус. Тебе стоит последовать его примеру и больше упражняться в стихосложении».
В то лето город охватила эпидемия оспы. Я не выходила из своей комнаты, хотя писала немного. Вокруг страдали люди, и мне было не до Гэндзи. В восьмом месяце двор устроил общегородской обряд очищения, но демоны мора остались непоколебимы. Казалось, даже холода наступившей зимы были им нипочем, ибо народ продолжал болеть и умирать.
Я решила не воспринимать отцовские замечания относительно Гэндзи как запрет и в тех редких случаях, когда на меня снисходило вдохновение, вновь обращалась к сочинительству. Миновал год, в течение которого отец время от времени задавал мне вопросы вроде: «Чем нынче занят твой принц?» или: «Я повстречал во дворце женщину, которая заинтересовала бы твоего героя». Однако я считала, что показывать ему другие истории неразумно, и таилась даже больше прежнего.
Мне исполнился двадцать один год, и я боялась, что вопрос о замужестве скоро всплывет опять. Однако вышло так, что демоны оспы разбушевались с небывалой силой, поэтому мужчины даже не помышляли о браке. Обстановка так ухудшилась, что отец решил отправить меня с возницей и двумя челядинцами погостить у моей тетушки в ее уединенном жилище в горах. Я помнила эту родственницу по своему детству в бабушкином доме, куда та часто наведывалась.
Взволнованная предстоящим отъездом из города, я оказалась не готова к ужасам путешествия. Мы выехали до рассвета, с тем чтобы к утру миновать многолюдный центр Мияко. Несмотря на раннюю пору, было очень душно, и, когда наш дом скрылся из виду, я, презрев зловоние улиц, велела вознице поднять в экипаже шторы. Стало светать, и я внезапно поняла, что груды, сложенные на перекрестках, – вовсе не бревна, как мне почудилось сначала, а человеческие тела. Наш экипаж с грохотом катил мимо, пугая безобразных ворон, которые с громким карканьем разлетались, недовольные тем, что их оторвали от омерзительного пиршества. Я увидела, как два огромных уличных пса дерутся меж собой, разрывая зубами руку, которую один из них вытащил из кучи трупов. Потрясенная, я опустила шторы и спряталась в глубине кареты. Скрип и стон деревянных колес напоминали беспрестанную мантру, время от времени прерываемую возгласами погонщика, обращенными к волу.
В том году от оспы умерли более шестидесяти вельмож. Известия о все новых смертях ошеломляли меня. Список жертв пополнился именем начальника отряда лучников, и даже его мне было жаль. Однако в безымянной толпе, мимо которой мы проезжали, я увидела куда больше страданий. Из бедных домов доносились громкие стоны, но бессловесная гибель нищих не сопровождалась ни обрядами, ни сутрами. Люди походили на рыб, выловленных сетью и брошенных умирать на суше.
Потрясенная тем, что творилось вокруг, я осознала, что у нас, по крайней мере, есть поэзия, утешающая сердце, и священство, исцеляющее душу. Ученые мужи утверждают, будто простолюдины страдают меньше нас, ибо лишены образования и, будучи менее развитыми, не могут осмыслить страдания с той же силой, что и мы. Хотелось бы в это верить, ведь иначе страшно было бы представить себе всю безотрадность жизни бедноты. Мне вспомнилась строка из «Нирвана-сутры»: «Разница между человеком и животным лишь в положении; оба в равной мере любят жизнь и боятся смерти». С каждым оборотом неколебимого, как карма, колеса я ловила себя на том, что, словно заведенная, твержу молитву Каннон, бодхисаттве милосердия.
К полудню мы покинули городские улицы, направившись к восточным горам. Месяц назад мачеха увезла детей из столицы, ища убежища у своих родителей в горах к северу от Мияко. Отец, Такако и Нобунори остались дома: Такако плохо приспосабливалась к переменам, отцу же не хотелось обрывать налаженные связи при дворе. Попечение о доме было возложено на Нобунори.
