Как‑то раз мы обсуждали деликатную тему – досрочный уход отца с придворной службы за год до смерти моей матери, и вдруг младенец заплакал. Мачехино внимание немедленно переключилось на него, и хрупкое состояние взаимного доверия было нарушено. Возможно, она сочла меня черствой, но позднее у меня не возникло желания возвращаться к столь бесцеремонно прерванному разговору. Так бывало всегда. Правда в том, что женщины с маленькими детьми не способны поддерживать какие бы то ни было беседы. Их мысли мгновенно улетучиваются, как лепестки сакуры, подхваченные ветром.
Оставалось утешаться тем, что я не безнадежное чудовище, ибо даже мне нравилось любоваться спящим малышом. И, разумеется, в конечном счете мои подруги оказались правы: все переменилось, когда у меня появилось собственное дитя.
Той весной отец был счастлив. Он получил приглашение на поэтический пир в государев дворец, и ему дозволили явиться на мероприятие в парадном придворном зеленом платье. Отец не надевал его с тех пор, как девять лет назад ушел в отставку с должности императорского делопроизводителя.
Я достала платье из противомольного сундука и проветрила. К этому времени я начала лучше понимать, какими были для отца последние десять лет. Сразу после того, как он отказался от придворной должности, заболела и спустя несколько месяцев умерла моя мать. Так, в середине жизни, вместо того чтобы подняться на пик своих честолюбивых устремлений, отец очутился в сумрачной долине. Немало лет он потратил на обучение Нобунори, готовя его к придворной карьере, но из-за тупоумия моего братца эти усилия привели лишь к разочарованию. Однако теперь у отца была новая жена, новые сыновья – и приглашение ко двору. Там по-прежнему оставались люди, которые ценили его дарования, и как знать, быть может, его карьера еще не закончена. Я разделяла отцовское волнение, вызванное возродившимися надеждами.
Отец часто посещал дворцы знатных вельмож, желавших получить урок китайского стихосложения, и всякий раз по возвращении домой мысли его были поглощены политикой. Прежний покровитель, отрекшийся император Кадзан, принял буддийский сан, но суровым священным обителям предпочитал роскошный дворец своей тетушки. Кадзан слишком любил женское общество, чтобы довольствоваться жизнью священнослужителя. Он был ревностным покровителем поэзии и нередко приглашал стихотворцев на свои приемы. За годы отсутствия при дворе репутация моего отца как знатока китайской словесности нисколько не пострадала.
С пира он возвратился поздно, и именно я, а не моя мачеха поджидала его, чтобы помочь снять парадную шапку и облачиться в удобную домашнюю одежду. Отец позволил мне выпить с ним по стаканчику саке на ночь и принялся описывать присутствовавших на празднике, поданные блюда и сочиненные стихи.
– Ты это оценишь, Фудзи, – говорил, к примеру, отец и рассказывал, как какой‑то высокопоставленный сановник неправильно процитировал китайскую фразу, но никто этого не заметил, тогда как ему, Тамэтоки, с трудом удалось сохранить невозмутимое выражение лица. – Будь ты мотыльком на стене дворца, Фудзи, с удовольствием послушала бы…
Он передавал мне дворцовые сплетни о тех, кто, с точки зрения мелких сошек вроде нас, «обитает в заоблачных высях». Так я узнала о маленьких слабостях отрекшегося императора Кадзана.
– Это прозвучит ужасно, – заметил однажды отец, – но люди, населяющие Девятивратную обитель [23], в действительности ничуть не лучше нас, просто крупнее по масштабам – как своих глупостей, так и добродетелей.
Отец был скандализирован поведением бывшего императора. Он поверял мне все, что достигало его ушей, не ведая, что я использую его анекдоты о придворной жизни в своих историях о Гэндзи. Собственно, отец почти ничего не знал о писательстве, которым я нынче увлекалась, но однажды нечаянно подслушал разговор моих бабушки и двоюродной сестры. В тот же вечер он явился ко мне в комнату и строго спросил:
– Кто такой этот принц Гэндзи и что за история с соблазнением сестры императрицы?
Отец всегда поощрял меня к сочинению
