К этому времени мое положение на комбинате упрочилось, уже были осуществлены основные капитальные работы по прокладке промышленного водовода особо чистой воды из реки Уй, железобетонного резервуара на триста кубометров и насосной станции. Нравилась Штыкову моя энергия, и он всячески стимулировал мою активность, а мне очень хотелось делать что-то для людей, оставить свой след на земле. Наметили мы с директором построить жилой дом на шестьдесят квартир, чтобы навсегда решить квартирный вопрос для молодых специалистов и переселить в более благоустроенное жилье ветеранов. Все делалось быстро. Подобрали типовой проект, согласовали отвод участка и «привязали» проект дома к местным коммуникациям. Это должен быть красивый трехэтажный дом, который размещался углом у подножия водонапорной башни. Я уже установил обрешетку и наметил строительные оси. В банке приняли нашу смету и открыли финансирование. На этот раз молодцы из ОКСа Главмясомолпрома нас не трогали, знали, что мы достаточно подкованы, и предпочли с нами не связываться.
За лето 1954 года не успели решить вопрос с экскаватором. Надвигалась зима. Время было упущено. Ясно, что работы по нулевому циклу начинать в зиму бессмысленно.
В 1953 году наши встречи с Людмилой на территории комбината стали более продолжительными. Мы находили любой повод, чтобы увидеться и поговорить о жизни. Чувствовалось, что мы тянемся друг к другу. Я подготавливал ее к решительному шагу, но она не могла преодолеть своей закомплексованности и искала предлог, чтобы уйти от этого шага. Конечно, мои ухаживания за Людмилой и наши встречи послужили поводом для сплетен, и, возможно, именно это стало причиной ее решительности.
– Все равно болтают! Так пусть хотя бы не зря!
И она пришла ко мне в день своего тридцатилетия. Готовясь к такому ответственному моменту, она пошла помыться в душевую при котельной. Там, на втором этаже котельной, мне была отведена конторка, где я ее ждал. Когда она мылась, услышала возню за дверью и заметила в стеклянном проеме мужские плотоядные глаза. Это еще один инженер-компрессорщик Федя Выгорко из Одессы охотился за ней. Одесситы разделились. Петр Ясиновский уже добился успеха у моей жены («дядя Петя»), а Выгорко наметил для себя Людмилу.
Людмила
Ко мне она прибежала испуганная и тряслась от страха. Мужские глаза над дверью, оценивающие обнаженную женщину, – это надо пережить. Я запер двери. Но Выгорко не унимался. Он постучал:
– Люда! Я знаю, вы здесь. Выходите!
Кровь хлынула мне в голову, в глазах потемнело от злости. Знаю за собой такую степень бешенства. Вместо Людмилы вышел я. Подошел к Выгорко, притянул его к себе и сказал ему в лицо со всей силой блатного юмора, отчеканивая каждое слово:
– Если ты, сука, падло вонючее, не исчезнешь, завтра я тебя сделаю!
Одесситу этот лексикон не нужно переводить, он все понял и исчез навсегда, оставив Людмилу в покое.
О моем «бандитском» прошлом молодых одесситов считала нужным известить парторг комбината Матильда (не помню фамилии). До сих пор не понимаю, что ей от меня было нужно. Скорее всего, по подсказке Сычева она должна была продолжать травить меня здесь, но ее попытки пресекались практичным Штыковым, для которого я действительно оказался находкой. «Такой ли он зверь?» – спрашивал у моей супруги Петя Ясиновский. Первую встречу не испортил даже Выгорко. Как она была хороша! Пахнущее молоком после душа тело, горячее и прекрасное, великолепные формы упругих грудей и свежесть близкого дыхания вызывали такое немыслимое желание, такое волнение в крови, наполняли меня такой силой, что удовлетворение в этой близости было как никогда полным и запоминающимся надолго.
И тут же бредовые мысли полезли в голову, заполнили душу: как было бы хорошо иметь такую жену, и внешне прекрасную и внутренне скромную! Одеть бы ее роскошно, поставить на высокие каблуки и начать обучать ее любви, испытывая при этом безумное наслаждение. Вывести ее в люди и сказать: «Смотрите все, любуйтесь, эта прекрасная женщина принадлежит мне, только мне. Я первый, кто разбудил в ней страсть, кто добился ее любви, кто оценил прелесть ее тела и невостребованность души».
С этой встречи во мне что-то изменилось. Я стал ходить в школу, готовился сдать экзамены на аттестат зрелости, чтобы иметь право поступить в институт. Не откладывая, подал заявление в Полтавский инженерно-строительный институт и получил оттуда экзаменационные листки. Много лет спустя узнал, что проверявшая мое сочинение учительница Кокарева, жена будущего директора ТЭМЗ, говорила своему мужу:
– Таких сочинений я еще не читала. Пишет, правда, с ошибками, но какая жажда жизни и сколько упорства в этом человеке! Из него должен получиться толк.
Было мне очень трудно, особенно потому, что в моей семье меня никто не поддерживал ни словом, ни делом, если не считать кривых улыбок тещи. Она высказалась, как всегда, не очень сложно, в разговоре с внучкой:
– Опять нашего папочку понесло, в новую авантюру ввязался!