Я пригласил на танец ту девушку из отдела кадров, которая задержала меня для встречи с Брылевым. И сегодня я убежден, что ее участие в моей судьбе в тот решающий момент определило многое. Звали ее Людмилой. Наверное, я так откровенно любовался ее фигурой, так часто приглашал ее танцевать, что главный инженер Николай Костин, порядком выпивший, где-то в стороне сказал ей:
– Людочка! Ты видишь, он влюблен в тебя здорово!
Он знал ее с 1948 года и имел право на такие шутки. Людмила на том вечере отличалась от всех скромностью, выходила танцевать «цыганочку» по просьбе товарищей, постоянно смущалась и краснела при обращении к ней подвыпивших мужчин. Запомнилась мне в ней идеальная фигура, небольшая, наверное, упругая грудь. И я очень удивился, когда узнал, что она – мать двоих детей.
История с «банкетом» сделала меня популярным на комбинате, хотя внешне я больше походил на босяка. Меня устраивали стоптанные набок кирзачи, кепка со сломанным козырьком и небрежность в одежде.
Даже Штыков по поводу банкета сказал:
– Ну ты артист!
С Костиным мы подружились. Своей карьерой он обязан очередной вспышке антисемитизма, начавшейся в Москве «делом врачей», когда группу ведущих кремлевских врачей посадили по обвинению в покушении на жизнь членов ЦК и Правительства. В эту метель гонения на евреев главный инженер комбината Эммануил Тарнопольский, большой специалист своего дела, был снят с должности и переведен в технологи, а его место занял Николай Костин – хороший парень и активный партиец. Наши отношения были настолько доверительными, что он часто просил меня занести ему домой несколько палок хорошей колбасы. Леня Белоусов, начальник колбасного цеха, получив команду, выдавал мне шесть-восемь колбасных палок. А я, обвешавшись ими, проходил через проходную. Костин брался предупредить охрану, чтобы меня не обыскивали, и никаких недоразумений никогда не было. Пару палок заносил себе, остальные – ему.
Пусть не обидят эти подробности умершего человека. Его я уважал больше других. На комбинате тащили продукты все, кто только мог и сколько мог. А на территории комбината ели все виды мясной продукции, где только можно. К мясу, как и к хлебу, можно привыкнуть, и тогда день без мяса кажется голодным.
Эммануил Тарнопольский, весьма интеллигентный человек, носил пенсне и внешне был очень похож на кровавого сталинского «палача» Берию. Я как-то сказал ему об этом. Он не обиделся:
– Да! К сожалению! Вы не первый мне говорите об этом. Но что делать? Придется терпеть это сходство.
Бюро пропусков, отдел кадров и проходная комбината располагались в одном маленьком домике.
Однажды на выходе я встретился с Людмилой. Был, как всегда, небрит и неряшлив. Она меня остановила и, смутившись, сказала:
– Вас назначили начальником ОКСа. Теперь вам нужно следить за собой, одеваться приличней. Штыков любит, чтобы его подчиненные выглядели представительно.
– А вам тоже небезразлично, как я выгляжу? Это был прямой вызов на откровенность. Я ждал, что она подаст мне сигнал, какую-то надежду. Вместо этого, густо покраснев и, наверное, пожалев, что меня остановила, она ответила неопределенно:
– Всем небезразлично.
В этом трехминутном разговоре я успел рассмотреть ее лицо. Прекрасное лицо молодой женщины, не знающей косметики, белое с розовыми щеками, высоким лбом, аккуратным носиком и плотно сжатыми губами небольшого рта. Разглядывая ее, видел, как она волнуется – то бледнеет, то вновь краснеет. Силу своего нахального взгляда в упор я знал хорошо.
Назавтра я побрился, надел все самое приличное, сбросил кирзовые сапоги со стоптанными каблуками. Надел выходные туфли и пошел на работу. Теща заметила это и, обращаясь к дочери (со мной она не разговаривала), сказала:
– Что с ним случилось?
Я посчитал нужным объяснить обеим:
– Я теперь начальник ОКСа.
Пройти через проходную и не зайти в отдел кадров я не мог. Зашел. Людмила глянула на меня и вспыхнула. Ее напарница, более пожилая, сразу же выпалила:
– Что должность с людьми делает!
Но я пришел сюда ради Людмилы и сказал:
– Это я ради Людмилы Никитичны вырядился. Хочу ей понравиться. Должность здесь ни при чем.
Людмила посмотрела на меня, ничего не сказала. Но сколько грусти, тоски, печали и сожаления могут выразить глаза без слов.
Взгляд этот я запомнил. Вспомнились ее поведение в «Степном», ее великолепная фигура и изящество, с каким она танцевала «цыганочку». И мне захотелось обнять эту женщину, поцеловать ее.
Молчание затянулось. Нужно было как-то уйти.
– Извините! – сказал я. – Я действительно хотел вам понравиться.
И ушел.
Теперь я не позволял себе быть расхристанным, регулярно брился, старые «кирзачи» выкинул. Мастер кирпичных дел заметил мне:
– Вот так, начальник, и держись, а то тебя среди нас от каменщика не отличить.
История с переодеванием и глаза Людмилы что-то тронули в моей душе. Пришло какое-то новое понимание жизни. Я ухаживал за Людмилой скромно, без нахальства. Перехватывал ее на пути в бухгалтерию, зная примерно время, когда она ходила туда с отчетом.