Тебя выслали на остров Муйнак в Аральском море, определив небольшой по тем временам срок: пять лет. До сих пор едва сдерживаю слезы, вспоминая, как на мой лагпункт № 17 в Унжлаге пришла твоя единственная и последняя посылка с маленькой запиской. Лагернику – от лагерницы. В посылке – несколько высохших луковиц, пакетик сахара и сухая наструганная морковь. Ты писала, что живешь хорошо (для цензуры), советовала мне беречь себя от цинги и пеллагры, которая у вас, на острове Муйнак, а у нас, в Унжлаге, косила заключенных сотнями. Объясняла, как пить чай с сухой морковью, когда нет сахара. Спасибо, родная! Я знал, чего стоила тебе эта посылка, и плакал.
На этом наши связи оборвались. Мне советовала, а себя не уберегла. Пеллагра скосила тебя, сделала полутрупом. Интересная болезнь, на воле многие не знают такого названия, а она разрушает человека в четыре приема. Сначала шелушится кожа, это первая стадия, d1 – дерматит, потом наступает d2 – дистрофия, крайняя степень истощения. На очереди d3 – деменция, слабоумие, и, наконец, приходит d4 – дисфункция. Это нарушение связей между действиями внутренних органов и желез внутренней секреции. Сумма этих четырех d1+d2+d3+d4 = D. Большое D – значит смерть. Многие из этих стадий необратимы, если вовремя не изменить состав витаминов в питании, не обеспечить специальный уход. Хитрое и умное начальство ГУЛАГа, чтобы не портить статистику по графе «смертность», с согласия правительства обреченных заключенных «актировало», выпускало на свободу, чтобы они умирали «на воле», как все порядочные люди. И тебя, милая мамочка, «актировали», чтобы ты своим ходом добиралась до Ташкента.
Был я в этих местах спустя двадцать лет. Был на Первомайской, в нашей последней квартире, нашел людей, которые помнили тебя и знали всю твою историю. Они рассказали мне о поразительной проворности Груни, когда она вывозила наши вещи. От них я узнал, что ты вернулась почти слепая, так как несколько лет обшивала жен лагерного начальства почти в темноте. Была крайне истощена (дистрофия). Негде было тебе притулиться, некому подать руку помощи. Квартиры, после того как из нее вывезли все вещи, ты лишилась. Одна из твоих старых знакомых-заказчиц выпросила для тебя место уборщицы в школе, там же тебе разрешили занять место под лестницей, вместе с ведрами, тряпками и метелками. Но пеллагра так просто не отпускает. Там же, под лестницей, ты и умерла в 1946 году. Похоронили тебя на Куйлюкском кладбище, как бездомную. Для такой категории граждан никаких записей в кладбищенской литературе не ведут, и где твоя могила, никто мне сказать не мог.
Может, кто-нибудь объяснит мне, почему Груня не приехала к тебе, узнав о твоем освобождении? Она могла это сделать еще в 1943 году, когда немцев вышибли из Полтавы, а дорога на Ташкент была открыта. Продавая твои вещи, она подкармливала еще нескольких «причиндалок», кружившихся возле нее всю войну, а тебе высылала иногда почтовые переводы на 50 рублей, за которыми дойти до почты сама ты не могла. И что можно сделать на 50 рублей для человека, умирающего от истощения, которому нужен специальный уход? Чтобы ты умерла в 1946 году, Груня приложила свою дьявольскую руку. Будь она проклята в веках.
В моих руках – фотография, где ты вместе с двумя дочерьми хозяина, у которого мы снимали квартиру в 1933 году на 1-й Деповской улице. Не устаю любоваться твоей красотой, стройностью и величавостью. Скульпторы и художники могли предложить тебе быть моделью для какой-нибудь композиции. Есть и другая фотография, маленькая, на пропуск (может быть, в ту школу, где прошли твои последние дни?), где ты снята после возвращения с острова Муйнак. Разница во времени – десять лет, а в лицах – все сто.
Мама с подругами
Прощай, родная, любимая, незабываемая мама!
Почти всех, кто уничтожил нас, уничтожили пришедшие им на смену, а тех – следующие за ними. Это стало настолько естественным, что когда десять лет назад попробовали остановить эту машину взаимоуничтожения, то оказалось, что выведенная за семьдесят лет порода «советских людей» нормальный мир, без крови, построить не может. Вот теперь кувыркаемся в бесконечном потоке реформ «перестроечного периода» в «новых экономических условиях».
Что я знаю о своем отце? Совсем немного. Как жаль! Сколько интересного, поучительного и забавного можно было бы рассказать об этом человеке! Думаю сейчас об этом и пытаюсь оправдаться задним числом. Объяснить можно, но что проку в том. Пока я был мал годами и жили мы сравнительно благополучно, никакие вопросы мне в голову не приходили. Стал взрослее, обстоятельства так круто изменились, что отцу было не до меня. Конечно, это слабенькое оправдание. Другого не придумать. Да и не поможет никакое утешение, вернуть утраченное невозможно. Говорят в таких случаях: «Поезд ушел, к сожалению!»