Самое большое событие в нашей зарубежной жизни – это увольнение отца с работы на КВЖД в 1929 году. Знаю наших знакомых, которые не выдержали этого испытания. Сдав паспорта, сделавшись эмигрантами, они так и не смогли приспособиться к той жизни. Через два года мы встретили их опустившимися, утратившими интерес к жизни. От них отшатнулись советские люди и не приняла среда белоэмигрантская. Один из них наложил на себя руки, другой пристрастился к наркотикам.
Ничего подобного с нашим отцом не случилось. Стойкости и самолюбия ему всегда хватало. Пошел разнорабочим к хозяину в какой-то гараж. Работал за гроши, но хотел быть ближе к автомобилям, так как в это время поступил на курсы водителей. Когда получил права шофера, взял в аренду легковой автомобиль и выехал на городскую трассу, работал таксистом.
Переход от чистого рабочего места служащего к суровым условиям работы на стареньком автомобиле отец принял спокойно. Сложное приютское детство и трудное продвижение по службе – от молотобойца до бухгалтера – не сделали его белоручкой, никакой работой он не брезговал и нас приучил к тому же. В молодости был он строг, справедлив и обязателен. В доме на видном месте висел солдатский ремень как символ неотвратимости наказания за непослушание и неисполнительность.
Рассказывая о своем детстве, отец вспоминал:
– Собранных отовсюду «олухов царя небесного» (любимое выражение отца) в этом казенном богоугодном заведении кормили, одевали, учили грамоте и… пороли периодически.
Вырос отец в убеждении, что без ремня сделать из ребенка нормального человека невозможно. Когда лупил меня, приговаривал в такт ударам:
– Меня били через день и сделали человеком, а тебя, сукиного сына, нужно лупить каждый день, чтобы из тебя что-нибудь получилось.
Удивляло меня то, что о своих родителях он никогда не вспоминал, словно не было их у него. Никогда не писал никому и ни от кого не получал писем. При живом отце – круглый сирота. Где и когда потерялся след моего деда Григория Христенко, так я и не узнал. Весь разгул отцовской юности и отрочества, наверное, можно объяснить желанием наверстать упущенное в несостоявшемся обидном детстве.
Магазин, в котором работал отец, и швейная мастерская, где училась искусству шитья Мотя Кумпан, располагались в одном здании возле памятника Гоголю. Сюда в обеденный перерыв выходили швеи и приказчики, чтобы поболтать «про жизнь». Здесь родители познакомились, а затем и свадьбу вскоре сыграли.
Когда пришлось мне вместе с мамой быть в Полтаве, показала она мне этот бульвар и памятник Гоголю, у которого проводили короткие минуты обеденного перерыва они с ухаживавшим за ней отцом. Нужно было видеть, как порозовели ее щеки при воспоминании о молодости у того самого заветного места. Она показала мне парадный подъезд бывшего главного входа в магазин, где часто ожидала отца, и тот подвал, в котором работала ученицей швеи. Даже через пятьдесят лет, побывав возле этих свидетелей ее девичьих лет, я не могу побороть в себе волнение.
В 1916 году отца забрали в военный железнодорожный батальон и послали во Владивосток. С ним поехала наша будущая мама. Многие детали того времени часто вспоминались в семейных разговорах. Смешные и грустные, всего хватало. Рассказывали и смеялись, вспоминая, как отец (заядлый картежник), проиграв все в долгом вагонном путешествии, отыгрался, поставив на маму.
Начинал свою карьеру отец в роли клепальщика, но увлечение переписыванием стихов не оставил, заодно развивал память, некоторые поэмы знал наизусть. Военное лихолетье медленно затухало. Советским Владивосток стал только в 1924 году. Жизнь постепенно нормализовалась. Стал отец хорошим клепальщиком, а задатки лидерства и организаторские способности сделали его бригадиром. Долго в нашем доме на стене висели несколько грамот: «За отличный труд», «За высокие показатели» – заслуженно полученные отцом в то время.
Увлеченность литературой и артистизм в сочетании с колоритной фигурой борца-тяжеловеса заметно выделяли его из общей массы. И здесь, во Владивостоке, он продолжал свое салонно-лирическое образование. Переписывал стихи, часто мелодекламировал их под гитару и пользовался успехом. Может быть, поэтому через некоторое время его повысили по службе. Снова по своей системе в новом альбоме ежедневно переписывал каллиграфически любимые песни и стихи.
Где учился отец столярному делу? Но то, что он делал, должно было служить века. Дубовый стол стоял на ножках из квадратных брусков размером 10 на 10 сантиметров. Сдвинуть с места его могли только двое. На этом столе мне устраивали постель, а чтобы я не скатился во сне, на ночь к столу прилаживались борта. Запомнился момент, когда была изготовлена одна из боковых спинок детской кроватки. Перегородки делали ее похожей на лестницу. Приставив эту лестницу к стене, отец говорит мне:
Отец