В новой должности главного механика гаража, с расплывчатыми обязанностями и ненормированным рабочим днем, а главное, с приличным окладом, отец подался в так называемую художественную самодеятельность. Гитара, романсы, репетиции до полуночи и, конечно, новые женщины. Все свои харбинские унижения, беспросветное существование и скудную жизнь за время с 1929 по 1935 год решил с лихвой возместить. И пошло-поехало.
А дома – скандал за скандалом и даже драки. От той любви, что, казалось, вернулась, не осталось и следа. Мы с Вовкой откровенно возненавидели отца за издевательства над мамой. Уговаривали ее развестись с ним, но она никак не могла решиться на такой шаг. Кончилось тем, что отец ушел от нас. Я бросил университет, подался на заработки и вскоре уехал в Казань. Вовка доучивался в консерватории и уже «калымил» в джаз-оркестрах.
Бедная, дорогая, наша любимая мамочка осталась одна со своим горем, со своей растоптанной любовью.
Удивительно! Даже в таких обстоятельствах она никогда не клеймила отца, никогда не говорила о нем плохо и нам запрещала это. Таким сильным, всепрощающим было ее чувство любви к нашему отцу.
В июне 1937 года все этапы совместной жизни неожиданно прервались. Всех рассадили в разные клетки.
Старшая сестра нашей мамы Агриппина Ивановна Кумпан сыграла зловещую роль в нашей семье, и не рассказать о ней просто нельзя. Никогда нигде не работавшая, ничему не учившаяся, она избрала для себя профессию «приживалки» – так, кажется, называют тех, кто не заводит собственной семьи, и пристраивается к чужим семьям и исполняет обязанности прислуги, уборщицы, душевной советчицы хозяйки дома, связной между ней и ее любовниками, гувернера детей и еще черт знает что.
В начале XX века еще можно было найти такие обеспеченные семьи, где на правах приживалки появлялось постороннее лицо, избавлявшее хозяйку от множества хлопот. Вот так получилось и у нас. Наша мама с тринадцати лет работала ученицей в швейном ателье, а ее старшая сестра с пятнадцати лет влезла в семью богатых евреев «прислугой за все». Научилась немного штопать, готовить обед, ходить по базарам и «строить глазки». Когда ухаживавший за Мотей наш отец познакомился с семьей Кумпан, она пыталась переключить его внимание на себя, за что отец вначале прозвал ее вертихвосткой, а немного погодя – проституткой. Так, с первых дней появилась вражда между ними, которая вскоре со стороны Груни перешла в прямую ненависть, сохранившуюся до конца жизни. Жила она странно: вроде верила в Бога, исправно ходила в церковь, но в личной жизни была скрытной и недоступной. Когда у нее родился ребенок, долго не могли установить, кто его отец. Мальчик Сережа в голодный 1933 год умер, а через год ее сестра Ефросиния (младшая в семье) от мужа Груни родила мальчишку, названного Костей. Муж двух сестер умер, оставив им сына, которого не любила родная мать и обожала Груня. Мальчонка как две капли воды был похож на своего отца, бывшего мужа Груни. Вырос Костя между двух матерей, но без отца, рано связался с уличной шпаной, так что к восемнадцати годам уже угодил за решетку и… пропал.
Вот такая смутная и неудачная личная жизнь женщины без специальности и привычки к работе сделала Груню ловкой спекулянткой, жадной до денег и чужих вещей. Узнав, что моего отца посадили, она вместе с младшей сестрой Фросей немедленно прилетела в Ташкент. Для того чтобы прописаться в нашей квартире, устроилась проводником пассажирских вагонов на Среднеазиатской железной дороге. Поработала очень мало, попала в железнодорожную катастрофу, получила тяжелую черепно-мозговую травму. За счет железной дороги ей сделали сложную операцию, вставив в череп вместо кости платиновую пластину, а главное – назначили пожизненную пенсию как инвалиду, пострадавшему на производстве.
Я перечисляю эти подробности без тени сочувствия потому, что даже в таком состоянии она осталась алчной, хитрой, изворотливой и даже подлой, в чем я убедился в дальнейшем. За то короткое время, что она была в Ташкенте, прошли массовые аресты кавэжединцев, которых забирали семьями, чьи домашние вещи, мебель и драгоценности доставались кому попало. Так наша квартира на Первомайской превратилась в склад чужих вещей в дополнение к принадлежавшим нам. Хозяйкой над всем этим барахлом была Груня. Сбылась мечта ее жизни, как в сказке, в одно мгновение, на несчастье других Груня разбогатела. Ушлая бабенка, профессиональная спекулянтка понимала, что нужно как-то оформить право распоряжаться всем этим добром, а тут и Владимира освободили как «недееспособного». Счастье опекунства свалилось ей как с неба. Осталось найти мать, чтобы получить от нее доверенность на имущество.
Представьте себе, какую энергию должна была развить полупарализованная, со вставленной в череп пластиной женщина, чтобы в 1938 году прорваться через все комендатуры и заслоны НКВД за желанной доверенностью. Она нашла мать в одной из пересыльных тюрем и получила от нее все права на владение имуществом.
Через два месяца все контейнеры были разгружены в Полтаве.