Три года немецкой оккупации, все время что-то меняя и продавая, она кормилась сама и подкармливала нескольких своих подруг и племянниц за счет того, что привезла из Ташкента. Ушли мамина шуба из колонка, отцовские золотые часы, швейная машина «Зингер» и все, что имело какую-то ценность. Где-то возле нее какое-то время на скудных харчах существовал Владимир со своей Таней. Хозяином имущества Груня его не сделала, воспользовалась доверенностью матери и решением опекунского совета.
Опекунство грозило стать пожизненным.
В 1948 году вернулась выжившая в лагерях Бударная. Разыскала Груню в Полтаве, предъявила список увезенных ею вещей на 148 тысяч рублей (новыми деньгами[1]). Был суд – позорный, шумный. Как затравленный зверек, Груня выискивала и возвращала Бударной перепрятанные у знакомых и проданные незнакомым ее вещи. Процесс по полтавским масштабам грандиозный, стала Груня известной личностью.
Еще через некоторое время объявился в Полтаве я. С трудом разыскал родную тетю, так как во всех адресных столах отвечали одинаково: «В Полтаве не проживает!» Своей квартиры у нее никогда не было, богатых евреев, которые ее «приживали», не стало. Только популярность, приобретенная в судилище с Бударной, помогла мне найти ее, не прописанную в Полтаве.
Ютилась она в фанерном пристрое к полуразрушенной кирпичной стене бывшей конюшни. Удручающая бедность, какое-то затасканное тряпье вместо одеяла и… тихо тикающий будильник «Юнганс», за который когда-то крепко побил меня отец, на столе.
Мое появление для нее было потрясением, как гром в ясный день. Она меня давно похоронила и даже успела сообщить об этом матери.
– Откуда ты, Бориска? (Так звала меня мать.)
– Из лагеря. Вырвался все-таки.
– Бежал, что ли?
– Бежал. Иначе оттуда живым не уйдешь.
– Настрадался, бедненький, за десять лет-то?
Я прервал это словоблудие своими вопросами: «Где вещи? Где книги? Что осталось памятного о семье? Где Вовка? Где мама? Где отец?»
И начались потоки лжи. Забегали глазки, как у крысы, непрерывно хваталась за голову, якобы разболевшуюся от встречи со мной. Привожу наш разговор почти дословно, как его записал магнитофон моего сердца:
– Какие вещи? Как бы прожили при немцах, если бы не меняли их на продукты? Впрочем, шубу матери и часы отцовские ты, если хочешь, можешь выкупить. Хорошие люди их сохранили.
– Так, значит, я должен выкупить свои вещи?
– Какие книги? Чем бы мы топили две зимы при немцах?
Боже мой! Это было страшнее всего. Погибли Брокгауз и Эфрон. Первое редкое издание Большой советской энциклопедии, тридцатитомная «Гимназия на дому», четыре тома Брема. Собрания сочинений Пушкина, Гоголя, Тургенева, Некрасова, Джека Лондона, Фенимора Купера, Марка Твена, Диккенса и главное – рукописные альбомы отца «Избранное», в которых с 1913 года он шлифовал свой почерк и самообразование.
Даже в блокадном Ленинграде, умирая, люди не позволяли себе такого. Дело в том, что жгли книги не только в комнатушке у племянницы, где ютилась Груня, а еще в печах ее подружек. Вспоминая свое трепетное отношение к книгам, я хватался за сердце. Потом из разговоров со старожилами я выяснил, что «немецкие зимы» были на редкость теплыми.
«Что осталось на память? Ничего. Вот этот будильник можешь забрать. Где-то были фотографии, но память у меня отшибло, не знаю, где их искать. Отца расстреляли в том же году. Видно, были за ним какие-то грешки. Зря у нас не посадят!» (Даже мертвого не пожалела ядовитая женщина.) Мама моя умерла в 1946 году в Ташкенте от истощения. «Я ей каждый месяц посылала 50 рублей», – и сует мне оказавшиеся под рукой несколько квитанций. Как могли они случайно лежать здесь? Потом я докопался. Ее приятельницы сразу сообщили ей, что я ее разыскиваю, а мне говорили, что не знают, где она живет. Одной сволочной закваски стервы!
О Владимире она завернула мне такую жуть, что я постараюсь привести ее полностью.
«Чуть ли не ежедневно немцы устраивали облавы на молодых парней и девчат. Грузили их в вагоны и отправляли в рабство в Германию. Однажды схватили Владимира и Таню. И тоже запечатали их в вагон. Состав этот попал в крушение где-то под Полтавой. С товарными вагонами шли цистерны с бензином, все загорелось, а закрытые в вагонах люди сгорели заживо. Я ездила на место этого пожара, нашла среди обгоревших трупов Владимира, Таню не искала. Никого хоронить немцы не дали, подогнали бульдозеры, все столкали в ров и прикатали землей».
Вот такая жуткая судьба, по словам Груни, досталась моему брату.
Во время этого разговора у нее под подушкой лежало письмо Владимира из Баварии, где он вместе с Татьяной в лагере для перемещенных лиц ждали своей очереди для отправки в Америку. В письме Владимир спрашивал обо мне.
Как она ему отвечала? Что-нибудь наврала, если уж «в порядке сочувствия» сообщила матери о моей смерти.
Спустя много лет Владимир нашел меня через Международный Красный Крест, когда Груни уже не было в живых.