Успели мы с Владимиром договориться: каждый год 6 января в сочельник, совпадающий с днем рождения отца, я в восемнадцать часов по московскому времени, а он в десять по времени Канзас-Сити выдерживаем пятиминутное молчание, чтобы почтить память нашего отца Николая Григорьевича, безвременно погибшего в расцвете сил, и нашей любимой мамы Матрены Ивановны, без которых не состоялась бы наша семья.
В одном из писем Владимир случайно вспомнил, что в тюремной очереди за баландой встретил моего любимого учителя. Это мог быть только химик Лундстрем.
Писал, как из пацанов вроде него вытягивали на допросах подробности жизни родителей. Те, не понимая что к чему, несли всякую чушь, которую следователи препарировали в контрреволюционную деятельность, шпионаж, диверсии, измену Родине, групповую организацию. По каждой из таких статей Уголовным кодексом положено как минимум десять лет, а то и «вышка». Дети, не ведая, что творят, тащили в пропасть своих родителей.
Мир Вашему праху, дорогие родители. Мы не знаем, где Ваши могилы. Но пусть земля Вам будет пухом.
В первых числах мая 1935 года наш эшелон тронулся в путь. Сколько всего было эшелонов, не знаю. Слышал от взрослых, что документы готовили на 140 тысяч человек, это с малышами и стариками. Вполне вероятная цифра. Только семей собралось 45 тысяч. Грандиозное переселение народов. По сравнению с «богатыми» кавэжединцами наша семья выглядела сильно приземленной, но об этом мы не тужили. Всех переполняла радость предстоящих перемен. Два дня в пути пролетели незаметно, а когда мы въезжали под арку с огромной надписью «Родина встречает своих сыновей», все прильнули к окнам, чтобы увидеть первого советского пограничника, который, взяв под козырек, так и стоял, приветствуя нас, пока не прошел весь эшелон.
Граница встретила нас радушно. Сколько нас пугали слухами о жестоком пограничном досмотре! Ничего подобного с нами не случилось, пограничники были вежливы и внимательны к нашим просьбам. В вагон зашел младший по званию военный (что означали «треугольники» в петлицах, мы не понимали) и вполне дружелюбно сказал: «Не провозите с собой изданий белоэмигрантской прессы: газет, журналов, брошюр – тут у вас могут быть неприятности». И все. Пришлось нам потрудиться, так как вместо упаковочной бумаги, в основном завертывая посуду, использовали местные харбинские газеты, сплошь злопыхательские.
На станции Отпор предстояло перегрузить вещи из багажных вагонов в четырехосные пульманы, перейти в более комфортабельные пассажирские классные и отпустить доставивший нас состав обратно на китайскую сторону. На такую работу одного дня не хватило. С багажом возилось несколько бригад рабочих. Среди грузчиков часто можно было видеть нашего отца. Не зная, как выразить радость по поводу всего происходящего, распиравшую его энергию он расходовал на помощь грузчикам при переброске самых негабаритных и тяжелых грузов. Рабочие удивлялись его силе и ловкости, похваливали его, а он еще больше старался. Никогда мы не видели отца таким возбужденным и веселым. Теперь я его понимаю: возвращение на Родину решало все проблемы, мучившие его последние годы. Ему предлагали работу, квартиру, устраивали семью. О чем еще можно было мечтать?
Утром следующего дня пограничники решили нас развлечь и предложили гостям (так к нам иногда обращались) посмотреть кавалерийские занятия, которыми они развлекаются чуть ли не ежедневно. О, это был высокий класс джигитовки и кавалерийской выучки! С такими номерами вполне можно было выступать в цирке. Не думаю, что для нас подбирали каких-нибудь специальных джигитов. Просто здесь, в безлюдной степи, вдали от городских соблазнов, молодые солдаты-пограничники с душой осваивали кавалерийскую науку, вольтижировку, рубили шашками лозу на полном скаку, со всей удалью, как если бы перед ними был настоящий враг. На станции Отпор к нашему составу прицепили вагон-клуб с маленькой библиотекой, киноустановкой и представителем Управления Среднеазиатской железной дороги, которого все, не сговариваясь, окрестили «комиссаром».
Служащие КВЖД возвращаются на родину
На беседы с «комиссаром» охотно собирались взрослые и дети. Всем было интересно не только послушать, но и посмотреть на живого человека «оттуда». Мне все же удалось задать вопрос «комиссару», который его смутил. «Скажите, – спросил я, – почему, когда мы говорим „Родина, Россия“, вы поправляете нас и говорите „Советский Союз“, а когда мы говорим „русский человек“, вы говорите „советский человек“?» «Комиссар» помолчал, подумал и сказал: «Так у нас принято. Мы многонациональное государство, все национальности у нас пользуются равными правами». Мне показалось, что я сделал ему неприятное. Не знал я, что в то время слова мои были под неофициальным запретом. Легализовали их только с первыми залпами войны 1941–1945 годов.
Служащие КВЖД возвращаются на родину. Митинг на вокзале после пересечения границы