Была не была, читал я где-то, что аппендицит в целях профилактики вырезают у младенцев, и перестал сопротивляться. Стали меня готовить к операции, а через два дня своим ходом пошел в операционную. Сняли с меня штаны при всем народе, половина аудитории – знакомые студентки, расположились амфитеатром и разглядывают мои мужские достоинства. Уложили на стол, вкололи несколько раз шприцем обезболивающее, обложили салфетками, и… началась короткая лекция Домрачева. Запомнил я, что при удачном попадании на место удаления аппендикса разрез живота не превышает трех-четырех сантиметров. Когда профессор со скальпелем в руке наклонился над моим животом и последний раз его ощупал, он сказал: «А у этого молодца брюшной пресс так развит, что в три сантиметра нам не уложиться». И резанул сразу на пять-семь сантиметров. Слышал я и видел все из-под салфетки, накинутой на лицо. Боли не было, четко различил звук разрезаемого мерзлого мяса, было неприятно, когда из меня что-то потянули. Через двадцать минут в полулитровой банке показали мне бледно-розовый червячок длиной шесть-семь сантиметров с чуть желтоватым кончиком, а профессор Домрачев, показывая его всем, сказал:
– Признаков воспаления нет, но могли бы быть! Живот зашивали точно так, как подшивают валенки. Уложили меня на каталку и отвезли в палату. Боли пришли через три-четыре часа, когда наркоз утратил свою силу, и были приличными. Через два дня уже можно было с трудом приподняться на подушках, еще через два дня я уже мог встать. Невозможно было смеяться, когда кто-нибудь из лежащих в палате чудил, а охотников «хохмить» всегда хватало. Через девять дней меня выписали и вместо справки выдали больничный лист на целый месяц. Надо как-то его провести, и я поехал в Ташкент.
Отец с матерью жили раздельно, нас переселили на улицу Первомайскую в коммуналку, где размещалась еще одна семья. Вовка уже считался своим среди ташкентских музыкантов. Операционный шов затянулся совсем, так что я про него забыл и перед отъездом успел подраться с группой пьяных армян в ресторане «Гюлистан», куда Вовка меня затащил, чтобы познакомить с ребятами из его оркестра. Из-за чего дрался? Из-за девушки. Обратил внимание, что за соседним столиком сидит группа армян, порядком поддавших, а с ними – три девушки. Две иногда танцуют со своими кавалерами, а третья ни разу не подымалась. Заиграли мое любимое «Последнее танго». Это Вовка для меня играл и подмигивал, будто спрашивал: «Почему сидишь?» Подошел я к армянскому столику, вежливо попросил разрешения у всей компании пригласить их «даму» на танец, вроде они не возражали. Танцевала она отлично, а Вовкины музыканты по его команде играли танго так долго, что в конце концов с круга ушли все пары, остались мы вдвоем с незнакомкой. Неудобно о себе говорить, но танцевал я хорошо, и партнерша была «экстракласс», в зале нам аплодировали. Наконец и мы свое оттанцевали. Подвел я девушку к ее месту, поблагодарил армян за доставленное удовольствие и пошел к своему столику. Подошел один из пьяной группы и тихо мне прошептал:
– Будешь выходить, мы тебе морду набьем! Я за нее плачу, я хозяин, а ты у меня спрашивал?
– Ну, ладно, посмотрим, как это у вас получится.
Вовка заметил скандал и подошел ко мне:
– Не тушуйся, братишка, мы их запросто разбросаем.
Борис Христенко