Маму на допрос? «Что удивляться, когда метут всех подряд», – сказал Вовка. Но еще больше я был удивлен, когда за мной через два часа после моего приезда пришли из НКВД и пригласили к следователю. Значит, кто-то следил за нашей квартирой и доложил о моем появлении. Зачем меня вызывают в НКВД, я понял тогда, когда меня провели перед открытой дверью кабинета, где перед следователем лицом ко мне сидел отец. Он меня увидел, даже успел кивнуть мне. Я остановился, но меня грубо толкнули в спину: «Проходи!» Двери кабинета закрылись, я запомнил спокойное лицо отца. Мне выписали пропуск, и я оказался на улице. Что хотели этим добиться от отца? Не знаю. Может быть, показать, что я тоже арестован, тогда зачем меня выпустили? Вернулся я домой, мамы не было. Вовка сказал: «Может, сегодня не вернется, хотя бы завтра пришла. В нашем доме мы пятая семья, где всех забрали». Сказал так просто, как будто бы это нормально. За разговорами не заметили, как подошла темнота. Ночи в Ташкенте бывают просто черными. Я не дождался мамы, а дальше жизнь закрутила так, что увидеть ее мне больше не пришлось.
И встреча с отцом была последней. Занял у брата денег и в ту же ночь выехал в Ашхабад. Очень чесались локти, я не заметил, как разодрал их в кровь. В июле в Ташкенте жарко, потеешь, и всякая грязь на тебя липнет. В Ашхабаде друга своего Мишу Евдокимова не застал. Всю их семью уже забрали, об этом мне шепотом сказали соседи, тоже кавэжединцы, ждавшие с минуты на минуту своей участи. Похоже, что массовая облава на нашего брата – приехавших с КВЖД – набирает темпы? Ну и черт с ним! Мне все равно в Казань надо вернуться, забрать вещи, только теперь я поеду не назад, в Ташкент, а вперед, в Баку, пусть меня поищут. Устрою себе путешествие, а если посадят, будет что вспомнить – люблю приключения. Вот если бы еще локти не чесались. В семнадцать лет какие у человека могут быть огорчения?
Начались «вольные бега».
В спешном отъезде из Казани в Ташкент, нервничая, не заметил я, как расчесал себе локти, а потом, не вымывшись в Ташкенте, поехал в Ашхабад. Локти чесались, и я их расчесывал все больше и больше, пока они не покрылись кровоточащими струпьями. Из Ашхабада пришлось уезжать в тот же день, и опять мыться не пришлось. В поезде Ашхабад – Красноводск от жары и грязи поднялась температура так, что где-то в пути я потерял сознание. «Заботливые» попутчики вычистили карманы, но благородно оставили паспорт и справку о том, что я в отпуске, а работаю в Казани на заводе СК-4. Спасибо им.
Очнулся я от тряски на узбекской арбе с огромными деревянными колесами у ворот Красноводской больницы. Тамошние врачи, решив, что я безнадежен, поместили меня в инфекционное отделение, где на четырех имеющихся койках лежали два трупа, не убранные вчера. Летали стаи мух, жара перевалила за сорок пять градусов. На первом приеме у врача, когда мне вместе со струпьями сняли рубашку, промыли раны спиртовыми растворами, чем-то смазали локти, температура стала падать, а после нескольких перевязок кровоточащие раны затянулись. Стало ясно, что я здоров, хоронить меня рано, а надо выписывать. Куда, без денег?
Но был закон, который разрешал больницам всех поднятых на ноги бродяг, не имеющих документов, отправлять за казенный счет до места их последнего проживания. Документы у меня, слава богу, были. На бродягу я не похож, работаю в Казани на СК-4. Куда поедешь? Билет можем выписать только в одном направлении. Помнил я, что в Баку в военной Каспийской флотилии служит на корабле каким-то офицером мой троюродный брат Сергей Спивак, которого я один раз видел, когда был с мамой в Полтаве. Попросил, чтобы выписали билет до Баку на ближайший корабль, готовый к отплытию. Собирали меня всей больницей. Какая-то сердобольная нянечка выстирала мою окровавленную рубашку, залатала дыры на локтях, выдали еще что-то больничное и даже вышли провожать на крыльцо.