Техник из Чебоксар ушел в ночную смену. Сели мы с Георгием Сосниным в моей комнате и просидели всю ночь, обсуждая наши планы. Рассказал я ему, как свирепствует «диктатура» в Средней Азии, заметая подряд кавэжединцев. Его брат и сестра – только начало. Считаю, что нужно уехать. Мне было проще, я собирал вещи и уходил на вокзал, а ему еще нужно было уволиться.
Решили: едем на Украину. После ночной смены пришел товарищ по комнате. Обрадовался, узнав, что я уезжаю, и с удовольствием купил у меня кое-что из одежды. Очень ему заграничные ярлыки нравились, а главное, выложил 30 рублей за модную модель складывающегося патефона-чемоданчика, который я привез из Ленинграда. С таким патефоном в своей компании он будет неотразим. Наверное, за этот «обратный путь» я так похудел, что Клавдия Васильевна, проплакавшись, решила накормить меня блинами и завела их на всю семью. Пока она их пекла, я ел, не успевает блин снять со сковороды, а предыдущего уже нет. Помидорная диета создает прекрасный волчий аппетит, все, что было заведено на семью, я съел один. Даже развеселил немного Клавдию Васильевну, когда выяснилось, что заводила она блины из расчета на сто штук.
План составили такой. Ночью я ухожу на вокзал, днем не высовываюсь. Буду ждать Гошку сутки, потом уезжаю. Наш друг из отдела кадров, который посоветовал мне в июне уехать из Казани, помог рассчитаться Гошке за один день, и назавтра мы вдвоем уже катили поездом в Полтаву. Других вариантов не было.
В Полтаву поезд пришел теплым вечером. Вместо того чтобы искать место для ночлега, пошли по историческим местам города. Гошка кое-что помнил о Полтавской битве, о Кочубее и Мазепе, так и пробродили до утра. Только на рассвете прилегли, подстелив под себя пиджаки, под кронами двухсотлетних дубов в парке, высаженных, как уверял Гошка, самим Кочубеем.
В семье Кумпан брат матери моей Митрофан посоветовал в Полтаве не останавливаться. Здесь и с пропиской трудно, и работу найти нелегко. Двигайте в Карловку, всего сорок километров от Полтавы, там завод машиностроительный, охотно набирают людей и общежитием обеспечат. В тот же день первой электричкой рванули в Карловку. Завод действительно машиностроительный. Только подчинен «Главсахару» и готовит разную мелочь для сахарных заводов. В соответствии с документами начальник отдела кадров предложил Георгию пойти в такую же лабораторию, как та, из которой я сбежал в Ташкенте. Позвонил по телефону, и Георгий направился туда на переговоры. С моими документами он возился долго, особенно заинтересовался ленинградским дипломом по КИП. Нужна такая служба на заводе, а специалистов не было. Пока поработайте в конструкторском бюро. Я согласился. Через некоторое время вернулся Гошка, он тоже договорился. Дали нам записку в «Будынок для приизжих», и пошли мы туда устраиваться на ночлег. Спали как убитые, а утром обнаружили, что в карманах у нас все выгребли. Хорошо, что документы и вещи оставили мы в отделе кадров. Узнав о наших неприятностях, начальник отдела кадров, веселый человек Пономаренко сказал:
Борис Христенко перед арестом
– От недотэпы! Думалы, шо приихалы у село, так тут уси лопухы? А в нас давно грабют, як у городи, ще швыдче.
На избирательном участке. Выборы в Верховный Совет СССР
Но в беде нас не оставил. Выписали нам аванс, и пошли мы с Гошей каждый своей дорогой. С конструкторской работой я справлялся, помогли навыки эскизирования и черчения, а Гоша своей работой был недоволен примерно по тем же причинам, что когда-то доконали меня. Разница в том, что если там – темнота узбекских дехкан, то тут – хитрость украинских доярок.
Шел ноябрь 1937 года. Гоша уволился из своей лаборатории, попрощался со мной, сказал, что поедет в Мурманск к Белому морю, и уехал. Я готовился зимовать в Карловке и приобретал теплые вещи. Купил шикарный полушубок из романовской овцы, пошил новые теплые бурки, отделанные кожей. Мама прислала последнюю посылку с теплым бельем. Только все это мне не понадобилось. 12 декабря мы голосовали за Сталинскую конституцию, а 28 декабря меня арестовали. Ничего, кроме драпового пальто и пары белья на мне, взять с собой не разрешили. Кончились «вольные хлеба», «вольные бега», дальше все будет невольное.