Пол в зале бывшей церкви выстлан мраморными плитками пятнадцать на пятнадцать сантиметров. Тут давно царствует справедливость: каждому по четыре плитки, можешь стоять, сидеть, спать. Все поделены на «десятки», во главе каждой – десятник, или десятский, обычно из уголовников, имеющих не одну судимость и умеющих наводить порядок среди «придурков» – политических. Поскольку я за год, проведенный в тюрьме, занимал среднее положение между блатным и политическим, все знали о моих карцерных подвигах, был задирист и независим, – меня определили десятским («бугром»), и я пользовался всеми привилегиями блатных: мне полагалось шесть плиток площади. Обязанности у десяцкого несложные: построить десятку в общий строй перед ежедневной проверкой (всегда говорили «поверкой»), следить, чтобы в очереди за баландой был порядок: десятка должна идти за десяткой. Поскольку каждый мечтает, чтобы ему досталось гущи со дна бачка, десятки соблюдают «правило номеров»: если вчера твоя десятка была у бачка десятой, сегодня будет одиннадцатой. Учат людей справедливости. Карантин – это не только медицинское мероприятие. За время карантина заключенных, особенно политических, приучают к лагерным порядкам, которым теперь придется подчиняться долгие годы. Если с воли пришла тебе передача, делить ее будет бугор: самый большой кусок сала отрежет себе, остальное честно разделит между всей десяткой. Если ты возражаешь, передача исчезает у тебя на глазах целиком. Будешь протестовать – получишь по зубам. Верховным командующим признается только право силы. К такой лагерной справедливости надо привыкнуть, быть обученным.
Был я десятским, за два «церковных» месяца стал сотским. Теперь в моем подчинении была сотня заключенных, и все территориальные и вещевые споры решал я «по справедливости». Кстати, правило «восемь плиток на двоих, шестнадцать на четырех» – прививает чувство коллективизма, абсолютно необходимое советскому человеку. Можно, договорившись, одновременно лечь на один бок, а потом, по команде, разом перевернуться на другой. Тюрьма – первая ступень обучения правилам новой жизни. Сначала раздавить в тебе все индивидуальное, человеческое, а потом приучить тебя ко всему скотскому: коллективному и «справедливому», с точки зрения права сильного.
Как заключенные узнают о предстоящем этапе, откуда знают, когда и куда их отправят? Великая тайна. Но ошибок не бывает. Этап, к которому готовили нашу группу, должен был уйти в Магадан на карьерные разработки, строительство шахт и дорог, добычу золота. Отбирали сильных, здоровых, а главное – с «тяжелыми» статьями. Мой «шпионаж» и вся личность были очень кстати. Но за два дня до выхода этапа меня «с вещами» вызвали в областное Управление НКВД. Почетно: отдельный «воронок» и сопровождающий. Привезли, поместили в КПЗ, продержали два дня и вернули обратно на улицу Пушкина. Таинственно и необъяснимо. Этап ушел без меня, так я не попал в Магадан. Через несколько дней с другим этапом я был определен в Унженский исправительно-трудовой лагерь (Унжлаг), специализирующийся на лесоповале. Здесь я провел весь свой основной срок (пять лет) и «дополнительно» еще пять лет.
Вышел наш этап из тюрьмы 5 мая 1939 года, шли по улицам Полтавы и любовались неубранными, словно в насмешку, праздничными лозунгами о «Свободе, братстве всех трудящихся!», «Великих свершениях социализма под руководством любимой партии!». Многим, абсолютно ни в чем не виновным, фальшь и лицемерие этих красных тряпок запомнились на всю жизнь.