За свой непокорный нрав, за отстаивание своих прав и заступничество я еще не раз попадал в карцер. Меня переводили к уголовникам, чтобы там меня «проучили», но и там я мог за себя постоять. Кстати, жир, нагулянный в Карловском КПЗ, помог мне не потерять тело на тюремном пайке. Обошелся я без передач от тети Груни, которая не раз проходила мимо тюрьмы, так как жила в двухстах метрах от моей камеры и успешно реализовывала на толкучке все, что вывезла из той карловской квартиры, где я жил до ареста. Самостоятельность, которую не вытравили из меня карцерами, помогла мне заслужить у политических некоторый авторитет. Мне часто поручали разобрать внутрикамерные конфликты между заключенными. Среди блатных меня уважали за силу, после того как я «отвозил» одного специально на меня «натыренного» вора из «второго эшелона».
Писать о тюрьме и времени, проведенном в ней, не буду. Неинтересно. У других написано много.
Отмечу главное, что поражает.
Сначала человека сажают в тюрьму, а потом всей силой государственного репрессивного аппарата доказывают его вину.
Предварительно месяцами изнурительной физической пыткой, содержанием в нечеловеческих условиях ломают его волю.
Заранее известно, что ни один из заключенных на волю не выйдет, и всякое сопротивление бесполезно. Твоя вина уже доказана. Никакого суда, где ты можешь как-то оправдаться, не будет.
Специальные провокаторы нашептывают: «Подписывайте все, что вам предлагают, втягивайте как можно больше знакомых и незнакомых. Чем больше нелепостей и неправдоподобия, тем скорее на суде обнаружится фальшь и ваша невиновность. Всех освободят, а следователей накажут». Представьте, провокаторам верили.
Мне, восемнадцатилетнему, уже тогда была ясна вся подлость этих уговоров, но тысячи сломленных, безвольных людей писали и подписывали разную чушь, втягивая других. Те, пытаясь оправдаться, писали на этих, опутывая друг друга паутиной лжи и фальсификации.
Как делались дела? Вот один из примеров.
Можно не сомневаться, все перечисленные будут найдены, арестованы и покажут то же самое, еще добавят. Опутают друг друга ложью и клеветой, всё подтвердят на очных ставках и подпишут.
Вывод следователя, который украсит дело: «Создали организацию для финансовой поддержки группы белых офицеров». Ст. УК РСФСР 58 п. 10, п. 11, на Украине ст. УК УССР 54 п. 10, п. 11.
За год, который я провел на улице Пушкина, меня вызывали на допрос два раза. Не били. Не пытали. Переход из камеры в кабинет следователя, где много воздуха и света, мне оказался не под силу: грохнулся без сознания и очнулся, когда на меня вылили графин воды. Все вопросы касались отца, в таком духе:
– Он действительно ваш отец?
Вдруг одному из следователей пришла в голову гениальная идея:
– Какие японские фирмы в Харбине вы знаете?
– «Мацуура», «Мицубиси», «Мацуока» и другие.
Этого было достаточно, чтобы в моем деле возникла статья о шпионаже в пользу иностранного государства 58, п. 6, значительно осложнившая и утяжелившая условия моего содержания в лагере.
И еще одна особенность советского судопроизводства того времени.
Подписывая свои ответы под протоколом допроса, ты никогда не узнаешь, какое заключение сделано по твоему делу, что дописал от себя следователь, так как с делом тебя не познакомят, суда не будет, все решат на какой-то мифической «тройке», а ты лишь распишешься, что с приговором знаком. Не распишешься – распишутся за тебя.
Достаточно, вернувшись в камеру с допроса, сказать:
– Ну и сволочи! Плетут какую-то ахинею, – через два дня в твоем деле появляется дополнение, свидетельские показания, подписи и новое обвинение: «Агитирует против советской власти, призывает заключенных к сопротивлению и отказу от дачи показаний».
А это – новая статья и гарантированный срок – десять лет.
Были, конечно, и стойкие, крепкие люди. Их били, пытали. В камеру возвращались они, еле-еле держась на ногах, например комдив легендарной 25-й Чапаевской дивизии Хлебников. Обращаясь к своим бывшим командирам, поголовно «каявшимся» и опутавшим его ложью доносов, он говорил: «Понимаю, что меня расстреляют, но зачем умирать подлецом, позорить своих детей и внуков?»