Но такие люди были редким исключением. Запомнился старик-полтавчанин Юхимец, мне он рассказывал об отце моей матери Иване Кумпане, моем дедушке, которого знал лично. Был он несгибаемо мужественным, старый большевик-подпольщик. При немцах партизанил, работая в депо, умудрился организовать несколько крушений немецких составов (такая категория людей подлежала уничтожению!) и стыдил «слабаков», раскисавших на первых допросах и подписывавших всякую галиматью, втягивая все новых и новых невинных в бесконечные «заговоры» и «диверсии». Однажды «сраловод», подавая миску с супом Юхимцу, сказал, чтобы слышали все:
– Видишь, откармливаем вас, как кабанов, на сало.
Юхимец в карман за словом не полез:
– Хорошо, дождемся, что вас на колбасу переработают.
За такие вольности полагался карцер.
Еще об одном человеке, с которым подружился я в камере, хочу вспомнить. Его звали Виктор Грабовский, взяли его летом в одной военной гимнастерке прямо из части, где он служил. По специальности летчик, окончил Оренбургское летное училище. Обвинение прямо смехотворное. Прорабатывая на политзанятиях какой-то труд, где авторами значились Ленин и Сталин, он спросил сидящего рядом летчика:
– Почему на этом развороте в книге сорок два раза упоминается имя Сталина, а Ленина – ни разу, они ведь вместе писали эту книгу?
Через два дня его арестовали и жестоко били на допросах, требуя от него дополнительного компромата на арестованных перед этим командиров части. Он держался и, я думаю, не дал того, что от него требовали. Тогда его оставили в покое и «пришили» ему «контрреволюционную агитацию». Основным свидетелем был тот сосед-летчик на политзанятиях. Мы подружились с Виктором Грабовским. Я ценил его искренность и душевную чистоту, мы делили на двоих единственное мое драповое пальто, подстилая его на холодный пол, у него к гимнастерке так ничего и не добавилось.
Много было времени, когда месяцами нас никуда не вызывали, и мы рассказывали друг другу о своих семьях.
Он рассказал мне свою историю. На выпускном балу по случаю окончания летного училища в Оренбурге его заинтересовала девушка, которая отказала многим франтоватым летчикам и не танцевала ни с кем. Виктор поспорил с друзьями, что она пойдет с ним танцевать обязательно. Подошел к ней и на полном серьезе сказал:
– Если вы пойдете со мной танцевать, я женюсь на вас.
Это уже интересно. И она пошла, а он женился на ней. Ее звали Тамарой. Жили они счастливо. Весь период ухаживания, за который молодые успевают надоесть друг другу, у них прошел как один медовый месяц. Когда пришло время ждать ребенка, молодые договорились дать мальчику имя Виктор, а если девочка, назвать Тамарой. Для Грабовского слово, данное им, закон. Родились два мальчика, будут оба Викторами. Так и назвали. Бывают чудаки.
Когда я уходил на этап, я отдал свое драповое пальто (харбинский сувенир) Виктору на память о нашей дружбе. Мне на этапе что-нибудь дадут, а ему оно пригодится.
Через двадцать лет я был проездом в Оренбурге. Нашел по адресу, запомнившемуся по рассказам Виктора (Татарский переулок, 4), дом, в котором жила Тамара Грабовская. Ко мне вышла миловидная женщина и подтвердила, что все в рассказах Виктора правда, в том числе и два сына, два Виктора. Сам Виктор в то время был жив и находился в доме для умалишенных где-то под Оренбургом. Она его дождалась и с его разрешения вышла замуж. Иногда в минуты просветления он узнавал родственников, к нему приезжали дети. Но когда ему предлагали выписаться под надзор домашних, он категорически отказывался, говоря:
– Здесь мир устроен лучше, чем там, куда вы меня зовете, здесь больше справедливости и нет гадов!
Была ли это минута просветления? Тамара не поняла.
Виктор был старше меня. Если он жив – это хорошо.
Когда с людей содраны все мундиры, сняты все цацки, которыми они себя украшали, и они в одной грязной майке валяются на нарах на равных с тобой, как легко обнаруживается их человеческая сущность, их настоящая цена!
Остается только удивляться, как такое ничтожество могло кем-то руководить, подчинять себе других, вообще что-то делать? Многому я научился в этих условиях, сильно пополнилась моя юношеская копилка знаний о поведенческой психологии взрослых людей.
Да! 1937 год был страшным, ужасно жестоким. Погибли миллионы ни в чем не повинных людей, но и сволочи разной, нечисти вместе с ними унесло немало.
Обидно, что цена за очищение человеческого общества от этого мусора была неоправданно высокой.
После двух пятнадцатиминутных допросов за год (теперь я знаю: отца уже в живых тогда не было, просто нужно было как-то закончить «дело») меня перевели в общую камеру. В зале бывшей тюремной церкви помещались четыреста пятьдесят человек. Это означало, что дело мое закончено, скоро отправят куда-нибудь этапом, предстояло пройти карантин.
Новая вспышка интереса к обстоятельствам: как ведет себя в стаде огромное количество людей, лишенных прав и человеческого облика, на ограниченной территории?