Как отправляют этапы? Технология отработана до мелочей. Колонну в тысячу (иногда больше) человек собирают во внутреннем дворе тюрьмы. На столиках – кучи «личных дел», пухлых и тонких. Вызывают пофамильно, чтобы избежать ошибок, уточняют вопросами твое соответствие «личному делу», уточнили – проходи за первые железные ворота в «накопитель-предбанник». Накопилась сотня – выпускают за вторые ворота в окружении конвоя и овчарок, сразу сажают на землю, поднялся – могут пристрелить. Это уже «воля» – улица Пушкина: разные могут быть фокусы со стороны заключенных. Когда всех пофамильно перебрали и выпустили на улицу Пушкина, внушительную колонну подымают и – вперед, через весь город, к вокзалу. Здесь на специальной поляне – тупиковая ветка, на которой стоит состав товарных вагонов, оборудованных для перевозки людей двухъярусными нарами. Всех усаживают на поляне при тех же строгостях. Грузовичок подвозит гору «личных дел». Снова столики, на этот раз несколько. Арестантов будет принимать новый конвой, другая бригада. Из всех прежних останется только один сопровождающий. Снова пофамильный вызов, разница в том, что группируют по сорок человек на вагон и увязывают, соответственно, пачками «личные дела». Никто не спешит, за полдня все дела сверстаны, вагоны загружены, двери прочно закрыты, решетки надежны. Тюремная охрана уехала. Теперь все зависит от железной дороги. Подадут тепловоз, откроют семафор, и мы поедем к новому месту обитания. Но и здесь не обходится без приключений: кто ищет на свою голову беду, тот ее всегда найдет.
Выдали нам селедку: по штуке на брата. Некоторые ее не видели годами и набросились на нее так, что даже плавников не осталось, а воды выдали ведро на вагон и не на каждой остановке ведро наполняли. Выпили арестанты ведро сразу и стали корчиться от жажды. А постучать в двери и попросить воды не каждый решается. Кроме меня. Стучать надо на станции. Где еще в пути можно заправиться водой? Стучать же на станции – значит привлекать внимание прохожих, а кричать: «Воды! Воды!» – это уже демонстрация, которая конвойным солдатам не нравится. Такая пытка жаждой входит в план, иначе как объяснить, что на сорок человек полагается одно неполное ведро воды на полдня?
Как погасить конфликт? Нужно найти зачинщика и примерно наказать его, чтобы отбить охоту у других выступать. Веками проверенный способ. В моем вагоне зачинщиком был я. Открылась дверь, вытащили меня из вагона, поставили на землю и для начала двинули прикладом в спину, сбили с ног, тут же подскочила овчарка и нацелилась клыками на горло, пришлось лежать смирно. Хорошо, что не забыли «сгонять» одного арестанта под конвоем с ведром за водой.
– А тебя повезем отдельно! Руки!
Я не сразу понял, что от меня хотят. Были разные команды: «Руки за спину!», «Руки вверх!», а таких еще не было. Оказывается, нужно протянуть руки вперед, и на них защелкнут наручники – такое правило для особо опасных и буйных.
Повели меня в отдельный «столыпинский» вагон, в котором ехала охрана, посадили в отдельное свободное купе с зарешеченными окнами. По пути ко мне присмотрелся тот единственный сопровождающий из Полтавы, что ехал с нами до лагеря.
– Да это ж мой старый знакомый! Я его по Полтаве запомнил, в карцер не раз провожал, в Управление перед прошлым этапом возил! Вот и тут встретились.
Я этого человека не узнал: для меня все «сраловоды» были на одно лицо.
На следующей остановке из вагона выбросили мой узелок, а из пачки «личных дел» достали мой формуляр и от скуки, наверное, изучали его всю дорогу. Выяснилось, что я и в тюрьме вел себя буйно.
Особенно, надо полагать, оценили мое первое тюремное выступление, которое квалифицировалось как «нападение на коридорного охранника». Значит – «столыпин», и наручники мне полагаются за «буйство в пути следования». Странно, но в «столыпине» мне было лучше, чем в вагоне. Воды вдоволь, и из своих харчей конвойные меня кормили «от пуза». Расценил я это как своеобразное уважение к тем, кто не позволяет обращаться с собой как со скотом. Конвойные – они ведь тоже люди и иногда задумывались над тем, что происходит.
Во время формирования этапа в тюремном дворе, когда личность твоя была установлена, из «личного дела» извлекали бумажку в четверть листа и скороговоркой зачитывали приговор «тройки», внятно произносился только срок – десять лет. Потом бумажку переворачивали и на чистой стороне предлагали тебе расписаться. Прочитать бумажку не позволялось: можешь не расписаться. Эта бумажка была последним «бантиком» в твоем деле.
В пути были недолго, таким поездам железнодорожники обеспечивали «зеленую улицу».
10 мая 1939 года остановились, из окна своего вагона прочитал:
СУХОБЕЗВОДНОЕ
ГОРЬКОВСКАЯ Ж. Д.