Утром вышли на делянку с твердой уверенностью, что сегодня мы нарежем много. Сколько – не загадывали, а что много – были уверены. Лучковые пилы действительно нам приготовили на славу, топорами снабдили всякими, только давай вкалывай. Из всех удобств попросили поставить нам на делянку бачок с водой, чтобы не бегать за ней в конец лесополосы. Разделились с Петром, я лучше и быстрее валю с корня, а он скорее меня работает на разделке стволов. Резали на «швырок». Не поверите! При диаметре ствола тридцать сантиметров Петр Макаров умудрялся двадцать раз провести лучком по нему, и очередной швырок отваливался. Вывалил я полделянки, а Петр кричит:
– Давай еще подвали, все разрежем!
От места, где сбросили утром одежду, мы ушли в глубину делянки к обеду метров на семьдесят и первый раз присели передохнуть и попить воды. В это время подъехала целая делегация во главе с начальником лагпункта и его причиндалами. Это все Овчинников организовал, чтобы убедились, что не только «туфту» можно делать на лесосеке. Похвалили нас, подбодрили и уехали, а мы с удовольствием продолжали работать как звери. К концу дня Овчинников прислал «фитилей», чтобы помогли нам сложить поленницы, сам помогал. К вечеру наши поленницы вытянулись на тридцать метров, остались неубранными часть «швырков» и несколько сваленных стволов, которые не успели разделать. Бригада «сучкожегов» убрала и сожгла за нами сучья. Тянули жребий, кому идти за одеждой, оставленной за сто метров. От последних трудовых усилий усталость навалилась сразу, как только перестали работать. Невероятно, но мы выполнили норму на 300 % и получили, кроме специального обеда, заказанного нам начальником лагпункта, по двадцать запеканок каждый. Щедро делились со всеми, кто нам помогал, а пятнадцать штук отдали Овчинникову. Назавтра нас освободили от выхода на лесосеку, а если бы не освободили, ни рукой, ни ногой двинуть мы бы не смогли.
За рекорд, который мы установили, начальник лагпункта был поощрен приказом по лагерю. Зашевелились «рекордисты» и на других лагпунктах. Многие зэки были профессиональными лесорубами, им тоже хотелось отличиться. С нашей легкой руки началось что-то вроде «стахановского движения» в лагере. Где-то нас даже превзошли. Приказом по лагерю отметили нас «похвальными грамотами», выдали по отрезу солдатского «коверкота» и сшили выходные костюмы. Меньше 200 % нам не приписывали. С хлебом вопрос был решен капитально: не стесняясь, просили у повара добавки, а он, зная о наших успехах, старался почерпнуть из котла погуще. Жизнь вошла в свою колею.
Рекорд так просто не дается. Но с этого момента слава рекордистов помогала нам работать не в полную силу, а Овчинников со спокойной совестью приписывал нам до 200 %, чтобы мы (и он) не оставались без запеканок.
Жизнь в лагере без туфты невозможна. Но была большая беда на всех. Непоправимая. Там, где сходятся границы Горьковской, Кировской и Владимирской областей, вся тайга растет на топкой болотистой почве, покрытой слоем перегнивших листьев. Зимой и летом под ногами хлюпает вода, ходим по воде, бывает, проваливаемся по колено. Ботинки всегда мокрые, раскисшие, а лапти и бахилы (стеганые ватные чулки), которыми нас обеспечивали зимой, не успевают за ночь просохнуть. Сколько суставных ревматизмов и незаживающих язв унесли мы из этой тайги? Не поддается подсчету.
Пока мы работали с Макаровым в радость, даже зимой в тихом лесу снимали с себя рубашки, экспериментировали, осваивали хитрую науку лесоповала, другие работали вполсилы, не делали даже часть нормы. Иные просиживали у костра, весь день тоскуя по родным и любимым, проклиная судьбу и Советскую власть. Вечером их ждали голодный паек, жиденький супец и долгая голодная ночь. Вот в таком состоянии человек обречен. Силы оставляют его раньше, чем он возьмется за ум. И покатится он по ступеням деградации: сначала «фитиль», затем «доходяга», потом «дистрофик» и в конце концов тихая смерть.
И лагерь не пустовал. На смену умершим приходили новые. Кто-то с дьявольской точностью следил, чтобы число способных работать не убывало, а план в кубометрах выполнялся.
Когда мы с Макаровым были в ударе и работа у нас ладилась, подходили охранники (без оружия), удивлялись, цокали языками. Многие из них – местные крестьяне-лесорубы, мобилизованные в охрану лагеря. Им такая работа казалась фантастикой, а чтобы так «гнули спину» подневольные люди, вообще не укладывалось в голове.
Особенно часто задерживался возле нас проводник служебной собаки («собачник») Сергей Николаевич со своей собакой. Собаку звали Лайма, что по-эстонски означает «Буря». Подойдет, сядет на поваленный ствол и долго смотрит, как мы работаем. Охранникам подходить нельзя (были случаи, когда их обезоруживали), а ему можно. Такого надежного оружия, как Лайма, не было ни у кого. Иногда бросит слово:
– Откуда вы, ребята? За что сидите?
Завязалось что-то вроде знакомства. Нам было приятно, когда он приходил к нам. Даже Лайма узнавала нас и при встрече виляла хвостом.