Утверждаю, что жили мы сносно. Неволю не замечали, думали о работе. Не только как больше напилить, но и как обмануть десятника. Овчинников и сам был рад обмануться, лишь бы у нас было напилено больше, чем у других, и поленницы стояли в разных местах, тогда и приписать туфту можно. С момента, как мы отличились, никто нами не интересовался и проверять не собирался. Кроме запеканок мы отдавали Овчинникову всю махорку. Ни я, ни Макаров не курили. До сих пор осуждаю тех, кто менял свой хлеб на махорку и добровольно обрекал себя на смерть от истощения.
Советский лагерь в Видлице (Карелия)
А мне снова было интересно жить. Мучил вечный вопрос: что же дальше? И время катилось быстрее.
Как долго могла продолжаться такая жизнь? Трудно загадывать. Мы с Макаровым уже ко всему привыкли, работа (с приписками) была нам не в тягость, харчи устраивали, пузо всегда было чем-то набито. Имели возможность не один раз получить новое лагерное обмундирование. С благодарностью вспоминаю каптерщика венгра Бончо, который к тому времени уже отсидел пятнадцать лет и на свободу не собирался. Сгребли его еще в 1925 году по какому-то первому политическому процессу, присудили «вышку», но заменили на двадцать пять лет. Чем-то мы ему понравились, и он нам помогал сменить изношенное на новое раньше сроков. Спасибо тебе, добрый человек! Мир праху твоему!
В середине декабря 1940 года перевезли нас на новое место, где все нужно было начинать с нуля. Связано это с тем, что лагпункту выделили новый массив леса, который надо начинать разрабатывать. Перед нами туда приехали бригады плотников, завезли материалы и кое-что успели сделать. Но в первый жилой барак, который соорудили, они, естественно, вселились сами, а нам оставили свои двадцатиместные палатки, в которых стоял собачий холод. Одна железная печь, раскаленная докрасна, и труба от нее, протянутая через всю палатку, конечно, не могли обогреть такую махину. Как тут до нас жили плотники, осталось загадкой. Никто не спал, а те, кто пробовал уснуть, через некоторое время отдирали волосы от примерзших к ним подушек. Одели нас перед переездом тепло. Выдали все новое, сухое и теплое: бушлаты, телогрейки, штаны, бахилы и лапти. Позаботились.
Чтобы как-то скоротать ночь под Новый год, решили мы устроить охоту на крыс. Эти твари до того обнаглели, что бегали по ногам в холодной столовой-палатке, требуя себе жратвы. Противное ощущение.
И до тех пор крысы не давали покоя, пока кто-нибудь не бросал им ложку каши в угол. Тогда они тучей сбегались в этот угол и дрались между собой за каждую крупинку. Нас это забавляло, помогало пережить палаточный холод. К операции готовились с вечера. Запасли две миски каши-перловки. Нашли плотный брезентовый мешок, вставили в него рамку от картины, чтобы расширить и сделать удобным вход в мешок. Без ниток и гвоздей, облили рамку водой, и через пятнадцать минут она прочно пристыла к полу. Получился шикарный вход в мешок-ловушку. Сразу за рамкой настроили петлю-удавку.
Крысы нас окружили со всех сторон, слышат, сволочи, запах каши, а не поймут, откуда он. Закончили мы сооружение ловушки, отошли немного и бросили в мешок кашу. Крысы бросились за кашей. Мешок заходил ходуном, можно представить, какая там борьба началась. Когда мы решили, что мешок набит крысами до отказа, потянули за петлю, разрушили ледяной вход через рамку и завязали мешок узлом. Костер возле палатки поддерживали с вечера, сами возле него отогревались. Теперь подбросили в него досок и дров, чтобы к полночи набралось побольше жару. Время 23 часа 45 минут. Из репродуктора, установленного на макушке палатки, доносится задушевная песня:
С боем кремлевских курантов, ровно в полночь, бросили мы «живой» извивающийся мешок в середину костра и прокричали «Ур-ра!». Брезент долго не загорался, возня в нем закончилась раньше, перед этим был слышен визг и писк. Так в ночь под Новый год уничтожили мы штук тридцать крыс.
Жестоко? Наверное. Да и в нас, кроме жестокости, ничего не осталось. До утра прыгали вокруг костра под музыку репродуктора. Спать все равно было негде. Ладно, думал я, перетерпим как-нибудь оставшиеся два года. В 1942 году все равно должны освободить.
Кто мог тогда предположить, что наступивший новый, 1941 год будет для многих из нас роковым.
Но… В жизни всегда есть «Но!», которого не ждешь.
О войне мы узнали не сразу. Во-первых, отключили радио. Во-вторых, лишили нас всех газет, и, в-третьих, вольнонаемные перестали с нами разговаривать. Резко ухудшилось снабжение. Урезали пайку хлеба, отменили всякие запеканки, суп стали варить пожиже. Запас продуктов делали, что ли. Даже «собачник» не стал к нам подходить, и Лайма вроде перестала хвостом вилять. Долго такое событие хранить в тайне не смогли. ВОЙНА!