Зачем мне писать о том, чего я не видел, а только слышал от переживших этот ужас людей? Есть труд Солженицына, боевого офицера, прошедшего через все ступени ада и хорошо описавшего свои приключения в книге «Архипелаг ГУЛАГ».
Вывод на работу зэков – всегда проблема. В зоне остается больше сотни трудоспособных, но хитрых, а это – прямая потеря кубометров, за которую начальство треплют. Не работают «воры в законе», возле них трется десятка два блатных меньшего ранга, но обеспечивших себе освобождение у врача, заделавших себе незаживающую язву, так называемую «мастырку»: если ее посыпать солью и смачивать керосином, она может стать вечной. Все теплые и хлебные места расписаны за блатными, кто-то откупился хромовыми сапогами, кто-то не пожалел для такого дела кожаный реглан, кому-то идут «жирные» передачи с воли.
Все места в столовых, пекарнях, хлеборезках, сушилках, каптерках распределены «по справедливости». Конечно, есть еще «фитили», которые еле-еле таскают ноги, они не в счет.
И есть еще какие-то верующие, которым религия запрещает работать на «Антихриста», они могут чинить рукавицы, латать штаны, делать что-то для людей, но на лесоповал они не ходят. Были у нас три такие монахини. Молодые, здоровые тетки, кровь с молоком. Вместо того чтобы приспособить их к ремонтно-пошивочным делам, наши боссы решили заставить их работать в лесу. Они не хотят, значит в изолятор (то, что в тюрьме называют карцером). Они безвылазно сидят в изоляторе, безропотно довольствуясь скудным штрафным пайком. Больше пяти суток начальник лагпункта дать не может, и «постановления» постоянно переписываются. Набралась их целая пачка.
Зэки ненавидят блатных за хитрость и сочувствуют монахиням, даже уважают их за крепость духа. А начальство, наоборот: с блатными у них порядок, а монашки – поперек горла. Была ли такая директива, или сами боссы решили ужесточить борьбу с отказниками, но действовали они решительно. Вместо того чтобы выписывать очередное «постановление» по монашкам, вывели их перед строем готовых к выходу колонн и поставили перед конвоем, собравшимся принимать бригады. Между конвоем и монахинями расстояние пять-шесть метров. Начальник конвоя поднялся на какой-то ящик и вызвал первую женщину:
– На работу пойдешь?
– Нет!
– Еще раз спрашиваю, на работу пойдешь?
Груженый состав
– Нет! Не ходила и не пойду!
Никто из нас не ожидал того, что последовало дальше. Сиплым от волнения голосом начальник конвоя приказал:
– Первый номер конвоя, стреляй!
Тот поднял винтовку и почти в упор выстрелил. Монашка качнулась от удара пулей и сначала медленно опустилась на колени, а потом упала вперед лицом. Мы замерли, после громового выстрела стало необыкновенно тихо.
Начальник конвоя вызывает вторую монахиню:
– На работу пойдешь?
– Нет!
– Второй номер конвоя, стреляй!
Грохнул выстрел. Вторую женщину удар выстрела откинул назад, и она упала на спину.
С третьей монахиней разделались так же. С ящика раздался сиплый, едва понятный хрип:
– С каждым, кто не выйдет на работу, будет так!
Глумление над трупами на этом не закончилось.
Через лужи крови их поволокли к вахте и разложили так, чтобы каждый выходящий не мог их обойти, а должен был переступить через мертвую. Не всем это удавалось, некоторые зэки годами не подымали ноги, а волочили их, цеплялись за трупы, падали. Некоторых товарищи переносили. Жуткая картина.
Фамилия начальника лагпункта, где это происходило, запоминающаяся – Вакулин.
Несколько дней, проходя мимо места этой дикой казни, мы с Макаровым не могли смотреть друг на друга. С конвойным, который стрелял первым, мы ходили на выборочную рубку, можно было разговаривать, и мы спросили:
– Как вас отметили за выполнение такого приказа?
– Ничего, отметили. Дали пачку махорки каждому.
Вернувшись в тот день вечером с работы, прошел после столовой Петр Макаров к своим нарам, сел. Обхватил голову руками и произнес:
– Позорище! Какое позорище!
Это была высшая степень осуждения всего режима, всего, что происходило на наших глазах. До этого Петр Макаров, считая себя безусловно виновным, мужественно терпел все, приговаривая про себя:
– Так тебе и надо! Воровать не будешь! Виноват – терпи!
Но и он сорвался, беспредел его доконал. Замкнулся. Часто уходил на беседы с одним дезертиром, из местных унженских крестьян (по названию реки Унжа). Тот забил ему мозги какой-то историей, когда пойманного беглеца в их селе военком отправил прямо на фронт в штрафной батальон. Может быть, такого и не было, но дезертир врал убедительно, тем более что он сам из этого села. «Если, – говорила эта сволочь, – пойти на юг, до военкомата всего шесть километров». Просто провоцировал Петра на побег. Макаров рвался на фронт, писал заявления. Бесполезно. Просился на прием к начальнику. Не приняли. И он задурил начисто.
Однажды ранним утром перед выходом на работу сказал мне Петр Макаров тихо: