Список из восьми человек при десятке обиженных отослали на утверждение перед представлением в Москву в Карагандинский обком ВКП(б). Там его покрутили и сказали: «Восемь – это много. Должно быть не больше шести. Это – во-первых. А во-вторых, здесь нет ни одного казаха». Вновь с обидами и интригами вычеркивали каких-то трех человек. Опять кого-то разоблачили как двурушника. А казах быстро нашелся. Он был всего один – Бикченбаев, бригадир чеченской бригады, работавшей на подаче шихты. Снова список ушел в Караганду, Алма-Ату, потом в Москву. Специальный человек в Главке чуть ли не ежедневно докладывал о продвижении этой бумаги. Заодно говорил, кому и сколько нужно отгрузить карбида сверх лимитов и планов. Устраивал свои дела за счет завода. Карбид был в большом дефиците. Везде залечивали раны, нанесенные войной. Специальные порученцы завода возили в Москву подарки «нужным» людям. На всю эту интригу ушло несколько месяцев. Наконец мы узнали: бумага наша – там, где ее будут рассматривать. «Потерпите немного, – успокаивал нас товарищ из Главка, – заодно отправьте столько-то карбида по такому адресу…» Пришло время, и нам сказали: «Все! Читайте завтра в газетах, слушайте радио». На второй или третий день мы прочитали в газете: «…За освоение новой технологии, значительно повышаю-щей производительность труда, наградить бригадира завалочной бригады Бикченбаева (имя, отчество) орденом Ленина».
Все остальные «умылись». Вся возня с этим «Предложением…», все интриги и разоблачения, подарки и подношения, отправка вагонов карбида налево теперь вспоминаются как грустный анекдот. Я не в обиде: моя «тяжелая» статья еще десять лет шла за мной как тень. Обидно за Пернавского. Он действительно заслуживал поощрения.
Положение мое на заводе вроде укрепилось, денег зарабатывал достаточно. Дочурка росла и доставляла много радости. Теща успокоилась: зэк оказался не такой уж плохой. Все, казалось, нормализовалось.
Снова зашел разговор о разводе с первой женой. Или Таня вырастет без моей фамилии. Времени прошло много. Пошел я в школу, где работала Валентина, дома никак застать ее не мог. Захожу в один кабинет – никого. Пошел в учительскую, застал одного учителя. Сидит ко мне спиной. Поворачивается. Боже мой! Георгий Соснин! Особенно не изменился, только лицо с левой стороны изуродовано, половины уха нет. Я оторопел. Не мог сказать ни слова. Прошло больше десяти лет, как расстались с ним в Карловке. Мы обнялись.
– Ну! Здравствуй, Христос! Какой ты здоровый да красивый! Выходит, это ты нашу учительницу изувечил? А я думал, другой кто-то с такой же фамилией. Что у меня лицо покорежено и уха не хватает – не удивляйся. Это меня на фронте покалечило. Чуть жив остался. Ну, пойдем ко мне, поговорим по душам.
Я шел за ним, опустив голову. Такая встреча с другом детства, человеком, которого я считал для себя идеалом, которому по-хорошему завидовал и старался подражать… Такого смятения в моей душе никогда не было. Единственное, что он пока знает обо мне, что я жестоко избил женщину. Пришли к нему. Жена, маленькая дочурка и… никакой мебели. С трудом нашли скамейку, чтобы меня усадить. Организовали скромный чай. Нашлась пачка печенья – я к нему не притронулся. Такой аскетической скромности я еще не видел.
Рассказал я ему свою историю. Он мне свою. В Мурманске случайно дожил до мобилизации, оттуда попал на фронт. Закончил педагогический институт, преподает свою любимую историю. Мать умерла, не пережив ареста Василия и Клавдии. Где Ольга, не знает. И не ищет. Зачем? На мой вопрос, почему в доме нет мебели, ответил также вопросом: «Зачем?» Он лучше меня знал историю с нашими военнопленными, репрессиями во время и после войны. Жена у него – немка из высланных немцев Поволжья. Родители ее умерли в ссылке.
Он был прекрасным учителем. На его лекции собирались из других школ. Это о нем мне говорили мои ребята-вечерники: «Рассказывает – заслушаешься».
А вот сейчас передо мной сидел другой человек. На все вопросы отвечал односложно: «Зачем?»
Когда я, уже готовясь уходить, спросил:
– Как жить думаешь?
Ответил так же пессимистично и грустно:
– Зачем об этом думать, если за тебя думают другие, а ты как «цветок в проруби»? Только бить беззащитную женщину – это не по-мужски, даже Шопенгауэр такого не предлагал. Ты, верно, не заметил, как в лагере оскотинился.
Это была последняя такая встреча с моим другом. Больше мы не виделись. Переписка не возникла. Но эта встреча перевернула во мне все нутро. Именно с этой встречи я решил заняться самовоспитанием, содрать с себя лагерную шелуху. Для начала перестал материться.