Наступил великий пост. Утром и вечером с колоколен городских церквей раздавался тягучий звон. По улицам брели в церковь чёрные старушечьи фигуры. Классные дамы стали строже, чаще останавливали расшалившихся девочек, подолгу читали нравоучения.
Но это не помогало. Едва только звонок возвещал конец урока, девочки, не дожидаясь, пока преподаватель выйдет из класса, бежали к окнам и открывали их. В класс врывался свежий весенний воздух и яркое солнце. Доносились уличный шум, звонки трамвая, стук лошадиных копыт по мощёным мостовым.
Девочки забирались на подоконники и, свесив головы вниз, наблюдали, как ледяные сосульки, подтаивая, падали вниз, на асфальт тротуаров. Одно окно выходило в большой гимназический сад. Здесь воздух, казалось, был ещё свежее. Девочки разглядывали набухающие почки деревьев, показывали друг другу места, где сквозь прошлогодние бурые листья уже пробивалась свежая, яркозелёная трава.
— А у нас в Сибири ещё холодно! — задумчиво говорила Ирина. — Знаете, девочки, здесь и небо не такое, как там. И выше как будто и синее-синее…
Но раздавался звонок, и девочки нехотя сползали с подоконников, шли на места. Уроки проходили вяло. Гимназистки томились, нетерпеливо ждали пасхальных каникул, чтобы набегаться, надышаться весной. Даже преподаватели, казалось, были охвачены таким же настроением. Они меньше задавали уроков, больше повторяли уже пройденное и тоже часто поглядывали в окна.
Прошла четвёртая, «крестопоклонная» неделя поста. Вечерами гимназистки ходили ко всенощной в гимназическую церковь.
Длинные службы были очень утомительны, и, не выдерживая стояния на ногах, девочки начинали перешёптываться, подталкивать друг друга. Самые отчаянные щипали соседок. По церкви полз шёпот, слышались вздохи.
При каждом движении классные дамы строго оглядывали коричневые ряды и, когда восстанавливался порядок, снова обращали глаза к иконам.
Во время молитвы нужно было часто опускаться на колени.
В последний раз, когда девочки отстаивали уже шестую всенощную, у Ирины закружилась голова. Она стояла в передних рядах, и дым от ладана, сладкий и дурманящий, похожий на запах тления, шёл прямо на неё.
«Господи, владыко живота моего…» — откуда-то издалека доносился голос.
Все опустились на колени. Ирина, чтобы не упасть, ухватилась за барьер клироса.
— Лотоцкая! почему не на коленях? — сердито зашипел над ухом голос Совы.
— Я… не могу… голова… меня тошнит.
— Сейчас же встаньте на колени. Это неприлично! Все на коленях, а вы…
Ирина медленно опустилась на колени. Мика замахала на неё платком. Сова вытянула шею, но, увидев побледневшее лицо Ирины, открытым ртом ловившей воздух, снова выпрямилась, застыла.
Служба кончилась. Гимназистки чинно, парами выходили из церкви.
— Я так испугалась, так испугалась, а ты стоишь зелёная! — говорила Мика, когда девочки вышли на паперть.
— Тополями пахнет, — сказала Ирина, жадно вдыхая свежий прохладный воздух. — Как хорошо!
— Скорее бы лето! Я так рада, что до каникул недалеко.
— А говеть? Утром в церковь, вечером в церковь, — напомнила Зойка.
— Да-а! Ну, что ж, зато после пасхи поучимся немного и — на целое лето.
— Знаете, девочки, — вдруг задумчиво сказала Ирина. — Вот мы в церковь ходим, молимся… а если этого ничего нет?!!
— Чего?
— Ну… бога.
— То есть, как это нет? — растерялась Зойка.
— Я не говорю, что обязательно нет, но ведь может быть, что нет… Никто не знает. Я часто об этом думаю…
— Я тоже думала, — созналась Мика. — Да как-то раз взяла и спросила свою «жужелицу». А она вытаращила глаза, как будто я какое-то чудовище, вроде Вия, потом схватилась за голову и побежала папе жаловаться.
— А он что?
— Да ничего. Валерьянки ей накапал, обещал поговорить со мной.
— Ну?
— Ну, а потом сказал мне, чтобы я об этом не думала и никого не спрашивала, а что, когда я буду большая, — я сама всё пойму.
— Я батюшку хотела спросить, — продолжала Ирина. — Только на уроке неловко как-то… все смотрят. Я на исповеди спрошу.
— Уж лучше не спрашивай. Ещё попадёт! — встревожилась Мика.
— Ну, попадёт! Что ты! На исповеди можно обо всём говорить. Раз у меня сомнения…
— Не понимаю, чего тут сомневаться, — пожала плечами всё время молчавшая Зойка. — Говорят, что бог есть, значит есть.
— А я всё-таки спрошу!
Наутро в классе перед молитвой Сова вынула из сумки книжечку, раскрыла её, перелистала:
— Я должна сказать вам, что вчера в церкви вы вели себя отвратительно. Сейчас я назову фамилии девиц, которым я делаю замечание… — она нашла нужную страничку. — Телятникова! Кому вы показывали язык? Дайте свой дневник. Колосова! Вы всё время шептались с Насоновой. Дневники дадите обе. Колобова! Спать нужно ночью и дома, а не в церкви. Дневник! Заикина, объясните мне, почему вы всё время дёргали за косу Стрелецкую?
— Я, Лидия Георгиевна, хотела, чтобы она поменялась со мной местом… Я говорила, а она не слышала… Я и дёрнула… — объяснила Зойка.
— Вам, очевидно, хотелось стоять рядом с Лотоцкой? Напрасно, Заикина! Я должна сказать, что возобновление горячей дружбы с Лотоцкой вовсе не доказательство вашего благоразумия.
