Фёдор Михайлович нещадно ругал медлившее министерство, а тут ещё о «Скрипаче» и «Раскольнике» ничего не было известно. Достоевский упорно молчал. Это было обидно.
Наконец, бумага из министерства пришла. Министерство предлагало палате выслать формуляр Решетникова.
Сослуживцы поздравили его, он получил отпуск и поехал к дяде и тётке.
Дорога прошла в невесёлых размышлениях. Что скажет дядя? Как тётка отнесётся к отъезду Фёдора Михайловича?..
В одиннадцатом часу утра Фёдор Михайлович подъехал к оханской почтовой конторе. Квартира почтмейстера была там же.
Решетников увидел дядю. Он стоял у окна и пристально всматривался в проезжего.
— Это к нам! — проговорил он громко. — Какой такой чёрт!
В воротах показалась тётка. Она была в старом ситцевом платьишке, со скалкой в руке. За тёткой шёл дядя в халате, с папиросой. Тётка вытерла фартуком глаза и губы и бросилась к племяннику.
— А, это ты, племянничек! — проговорил дядя.
— Как это вы надумали посетить нас? — спрашивала тётка.
Федя поцеловал их обоих.
— Смотри, что нам дали! — с горечью сказал дядя, указывая на дом.
Не понимая, Фёдор Михайлович оглядел улицу.
— Место провинциальное, зато воздух хорош.
— Да ты посмотри, где почтмейстер-то живет!
Теперь Фёдор Михайлович понял: дяде не нравилась его квартира.
— Ну, как ревизор?
— Уехал.
— А ведь ты просился в Петербург?
— Просился! — ответил Фёдор Михайлович и хотел сказать, что его переводят, но дядя сказал:
— Я тебе говорил раньше своё мнение.
Пообедали. Фёдор Михайлович решился сказать, что через неделю едет в Петербург.
Дядя и тётка долго молча смотрели на племянника. Потом посмотрели друг на друга.
— Ну, что ты скажешь на это? — спросила, наконец, тётка.
— Ну вот! — невпопад ответил дядя и тяжело вздохнул. — Бог с тобой, Фёдор Михайлович.
И отвернулся к окну.
— Я, папаша, только съезжу.
— Бог с тобой! — сказала тётка и залилась горькими слезами.
— На себя пеняй! — бросил ей Василий Васильевич. — Кто тебе велел женить брата!.. — и он снова ушёл в контору.
Дни проходили тягостно. Вставали рано, пили чай. После чая дядя уходил в контору, попросту — в другую комнату. Возвращался оттуда очень скоро — делать было нечего. Тётка возилась с обедом. После обеда ложились спать. Потом наступали часы злейшей скуки. Идти было некуда, к себе никого не ждали.
Дядя развлекался тем, что безостановочно ругал всех, кого придётся: и жизнь, и город, и дороговизну, и то, что приходится просить в суде взаймы писчую бумагу для почтовой конторы.
С Фёдором Михайловичем отношения были натянутыми. Несколько раз тётка плакала, дядя пытался убедить племянника отказаться от поездки в Петербург.
— Ну, что ты там будешь делать? Шары продавать? — в десятый раз спрашивал он.
— Я буду служить в министерстве.
— Поди-кось, без тебя там мало шатается людей без места. Служил бы знал, а не шатался без дела. Всё бы ты ездил. Эдак, брат, никогда должности не получишь.
Всё это Фёдор Михайлович давно и не один раз слышал. Решение его — уехать — было твёрдое, несмотря ни на что. Дядины убеждения вызывали только чувство досадливой скуки.
С трудом прожил Решетников у дяди четыре дня.
Перед самым отъездом приехал дядя Пётр Алексеевич Алалыкин. Василий Васильевич едва поздоровался с ним и закричал:
— Вот, смотрите на парня: в Петербург едет! Сочинителем хочет быть!
Он ожидал, что Пётр Алексеевич станет отговаривать Фёдора Михайловича от поездки. Но тот отнёсся к этому иначе.
— Хорошее дело, — сказал он, — вам же честь будет, коли он сочинителем станет.
— Это мой-то Тюнька? Что вы, что вы! Куда ему, с его-то рылом, с его башкой! Что он: ни шест, ни весло!
— Да ведь он уж писал. Я сам читал в «Губернских ведомостях».
— Да одинаковых-то фамилий разве мало на свете? Не он это писал, не верю. А что он марал, так ему назад вернули.
— Полно, будет! — уговаривал Алалыкин. — Федя хорошо делает, что едет.
Дядя пришёл в совершенную ярость.
— Не ваше дело! А коли он хочет ехать — нет ему моего благословения. Прокляну! — бушевал он.
Подошли последние минуты.
Тётка с плачем повисла на шее Фёдора Михайловича.
Он обнял её крепко-крепко. Кто знает, придётся ли ещё увидеться…
— Маменька, не забывайте меня…
Марья Алексеевна горько плакала.
— Ты не забывай, выйдешь в люди — вспомни нас.
— Чего ревёшь? — накинулся дядя на жену. — Не о чем тут реветь, раз он нас знать не хочет. Выкормили соколика!
Он отошёл к стене. Фёдор Михайлович видел, как дядя ладонью вытирает глаза. Потом он вынул из кармана кошелёк и повернулся к племяннику.
— На, бери! — сказал он, протягивая шесть рублей. — Денег-то у тебя, поди, не густо. Эх, Тюнька, Тюнька!
Лошадь нетерпеливо мотала головой. Позванивали бубенчики, подвязанные к дуге. Фёдор Михайлович сошёл со скрипучего крылечка, на котором ему, может быть, не бывать больше.
Ещё одно последнее объятие, последние бессвязные незапомнившиеся слова прощания, резкий, истерический вскрик тётки — и старенький деревянный дом почтовой конторы остался позади.
Денег, вместе с жалованьем, набралось пятьдесят рублей. Доехать хватит и немного останется на первые дни в Петербурге. Ночью — хоть глаза сшей — не мог уснуть.
