Утром отправился на пристань.
На пристани шла суета, толкотня. Люди торопились занять места на пароходе. Слышались крики. С парохода и с пристани махали носовыми платками.
Несколько сослуживцев пришли провожать Фёдора Михайловича. Они над чем-то смеялись, что-то говорили, Фёдор Михайлович не разбирал — что.
Пароход загудел в третий раз, дрогнул и стал медленно поворачиваться, отходить. Последний взгляд на родной город. Почта, сад — «козий загон»… Вот и спуск к нему, горка…
Когда Пермь скрылась из глаз, Фёдор Михайлович поднял крышку чемодана и вынул дневник.
«…Я простился с друзьями, и, когда пароход стал отплывать от берега, мне стало крепко грустно… От меня удалялся и милый город, удалялась милая река, которую я любил с детства, с её бурлаками… Я любил на ней плавать, и когда рыбачил в детстве, подолгу задумывался над природой, мне чего-то хотелось, куда-то меня тянуло… На ней я провёл горькую пору моей жизни, на ней узнал себя, сличая людей… Я был туп в то время, но я рвался быть лучше. В Перми я ничего для себя не сделал. Моё воспитание, забитость… Был ли хоть один день с какой-нибудь надеждой? А любил я берег Камы, любил просиживать подолгу ночью у архиерейского ключика и любоваться тихою Камою, звёздами и серо-тёмными тучами, отражающимися в воде, всплески рыболовов, закамские огоньки и лёд, когда он шумит и ломает всё на пути… Да, любил я твою природу, Кама! Теперь ты катишь меня далеко, и бог весть, ворочусь ли я?..»
3 августа 1863 года Фёдор Михайлович вышел из вагона на Московском вокзале в Петербурге и в изумлении остановился. Здание вокзала поражало размерами, публики на перроне было столько, сколько не бывало в Перми и на гуляньях.
Среднего роста мужчина, в чуйке, с маленькой рыжеватой бородкой и хитрыми узенькими глазками, подошёл и потянул из рук Решетникова чемодан. Фёдор Михайлович испуганно ухватился за чемодан обеими руками.
— Да вы никак, барин, за жулика меня приняли, — добродушно рассмеялся мужчина с бородкой. — Пожалуйте, барин, за мной, устрою всё в лучшем виде. Гостиница, барин, за первый сорт.
— Я не барин, — хмуро сказал Решетников, недоверчиво взглядывая на бойкого мужчину. — И гостиницу мне надо не первый сорт, а подешевле.
— Вот-вот, — обрадованно закивал головой мужчина. — Я и гляжу, будто наш брат! И пальтецо потёртое, щиблеты неважнецкие, и, между прочим, видно, что первый раз в Петербурге. Как, думаю, не помочь приезжему человеку.
Говоря это, мужчина уже взял чемодан и стал проталкиваться вперёд. Фёдору Михайловичу ничего не оставалось делать, как идти за неожиданным проводником.
«Первый сорт» был просто подвальной комнатушкой со сводами. Но мужчина, оказавшийся хозяином, уверял, что комнатка тёплая и сухая. Впрочем, Фёдор Михайлович и не разглядывал её. У него осталось всего шестнадцать рублей и полная неуверенность, удастся ли получить службу. До комнаты ли тут! Было бы где переночевать.
Сидеть в душном помещении Решетников не мог. Вышел за ворота.
По гладким булыжникам мостовой неслись кареты, извозчичьи пролётки. Цокали лошадиные копыта. По тротуарам, совсем не похожим на пермские, шли и шли люди.
Решетникову вдруг стало грустно. Какой громадный город, какая масса людей, и он — совсем один здесь. Ни одной знакомой души.
Завтра надо разыскать департамент. В какую же сторону идти? Ну, это он спросит у хозяина. А вот устроится ли он? И что даст ему новая служба? Да что, кроме давно опостылевшей переписки бумаг!
Хотелось разогнать мрачные мысли. Фёдор Михайлович пошёл по улице, старательно вглядываясь в дома, чтобы потом не заблудиться.
Дошёл до угла. Пение, громкий смех и разговоры слышались из открытой двери, над которой темнела вывеска. «Питейное заведение» — прочитал Фёдор Михайлович и решил войти. В зале питейного заведения было полно народу. Решетников с трудом отыскал свободный столик в углу. За соседним столом сидела компания, видимо, мастеровые.
Чиновник, с длинным кривым носом, в крылатке, ходил между столами, ища свободного места, и, не найдя, подсел к столику мастеровых.
— Как поживаете, земляки? — спросил он, укладывая на коленях картуз.
