«…Вперёд не пишите повести, пишите только этнографические очерки. В повести нужна завязка, следует проводить какую-нибудь мысль; а в очерках и без того можно; были бы только факты».
— Вот тебе и «великолепно»! Чёрт бы побрал этого самого Скорбященского, если он не сумел понять мысли повести!
Надежда получить деньги рушилась. Надо было немедленно возвращаться в Петербург.
Решетников попал на тот же пароход, на котором приехал в Пермь, и перехватил взаймы денег у знакомого уже капитана.
Положение было скверное. Долги, литературные неудачи — совсем замучили. Серафима Семёновна родила дочь и уже месяц лежала в клинике — не могла поправиться. Фёдор Михайлович испытывал мучительную жалость к жене. Она из-за болезни не могла сама кормить девочку. Пришлось отдать её в воспитательный дом. А денег не было. «Современник» напечатал «Похождения бедного провинциала в столице» и первую часть романа «Горнорабочие». Но, прежде чем Фёдор Михайлович увидел её напечатанной, — пришлось много поработать.
И Некрасов, и Пыпин настаивали на переделках, сокращениях.
Решетников как-то в редакции прочитал Некрасову одну главу и, волнуясь, ждал, что он скажет.
А тот сидел молча, разглядывал свою желтоватую ладонь и о чём-то сосредоточенно думал.
Наконец, поднял голову.
— Знаете, господин Решетников, это так плохо, так безграмотно, как не напишет последний подьячий.
И, заметив сразу помрачневшее лицо Решетникова, добавил:
— Вы не обижайтесь, отец. Я говорю вам это, любя вас, жалея вас. Вы умный человек, и сами понимаете…
Конечно, Фёдор Михайлович понимал, что в произведениях его много недостатков. В сотый раз поднималась обида на жизнь. Ведь он хотел учиться! Но ему приходилось думать о куске хлеба. Да и теперь нелегко жить. Неприятности валились со всех сторон. Жена в клинике — никак не может поправиться. Беспокойство за неё переплеталось с тревожной мыслью, где достать денег, чтобы заплатить за лечение. Выздоровеет — понадобится кухарка. Подходит срок уплаты за квартиру… Всё это мешало, страшно мешало работать спокойно, сосредоточенно, не давало возможности учиться. Он писал много мелких вещей, но тут было мало толку: то, говорят, «нет юмору», а то вот Дмитриев, редактор «Будильника», просил статью, а когда Фёдор Михайлович написал «Путевые письма», то отказался их печатать, сослался на то, что они имеют местный характер. Фёдор Михайлович написал ещё статью. Дмитриев принял, но с печатанием тянет.
…Перед рождеством Некрасов пригласил к себе Решетникова и сказал:
— Вы напрасно обижаетесь. Вы меня не поняли. Вы знаете, в каком положении мои дела. «Современник» получает всё время предостережения, много разных хлопот, и у меня просто нет времени прочитать ваш роман. Ведь он большой. И ваше положение я понимаю, но у меня не было денег, я не мог дать много. Возьмите часть теперь, а когда я прочитаю роман, я дам больше.
— Мне не хотелось бы брать деньги вперёд, — сказал хмуро Фёдор Михайлович.
— Это ничего. Я могу вам дать сто рублей. Если даже с романом не выйдет, — вы напишете другую статью. Хотя по началу я сужу, что роман годится для «Современника». Я отдал его переписывать, как только перепишут — постараюсь скорее прочитать.
Фёдор Михайлович ничего не отвечал.
С каким бы удовольствием он отказался от этих денег, но дома не было ни копейки. Симонька скоро выпишется из клиники. Разве можно привезти её с ребёнком в угол?
Он обиделся, когда Некрасов посоветовал:
— Вы бы искали службы, каких-нибудь приватных занятий. Время такое… Не прожить литературой.
Домой шёл сердитый.
«Искать службу… Как будто он не знает, что я не чиновник. Кто меня примет на службу?» Но когда Решетников успокоился и подумал хорошенько, то сам пришёл к выводу, что, живя в Петербурге, одной литературой не прокормишься.
Сто рублей помогли расплатиться с долгами, нанять квартиру в три комнаты, выкупить мебель.
Несколько дней Фёдор Михайлович искал кормилицу — не нашёл. Сговорился с одной женщиной, чтобы она доставляла свежее коровье молоко.
Потом отправился в клинику за Серафимой Семёновной.
— Квартиру нанял? В сколько комнат? — спросила она прежде всего.
— Нанял, Симонька, квартира хорошая, в три комнаты, — ответил он, бережно ведя под руку жену.
Из клиники сразу поехали в воспитательный дом за дочкой. Оттуда — домой. Серафима Семёновна, похудевшая, бледная, обошла комнаты и сделала недовольную гримасу.
— Нам в двух комнатах нехорошо будет.
— Тут же три комнаты, Симонька.
— Где же три? Одна — тёмная, её и за комнату считать нельзя. В ней только прислуге спать…
— Я думаю, нам и двух достаточно будет, Симонька. Семья у нас небольшая. Ты с дочкой в спальне будешь, я, здесь…
— Зде-есь? — холодно переспросила Серафима Семёновна. — Значит, там — спальня и здесь кровать будет торчать? А гостей где принимать?
— Какие уж гости, Симонька! — махнул рукой Фёдор Михайлович. — Самим бы прожить…
