— Дались тебе эти шахматы, — мать встала, быстро смахнув слезы, подошла к зеркалу. — Если сильнее играешь — выиграешь еще. Проиграть-то и случайно можно. Разве по такой ерунде можно о человеке судить? Зачем она тебе, победа твоя дурацкая? Гроссмейстером, что ли, решил стать? Принеси мне в тазике немножко горячей воды, я помоюсь, чтобы твоя баба Вера не видела. На работу уж опоздала, придется опять такси брать. Большой ты стал, радио вот слушаешь, а все равно — глупый, ничего в жизни не понимаешь. Потерпи немножко: стерпится — слюбится. Я уже старуха, кого же я еще себе найду? Чем он тебе не отец-то?
Комната постепенно наполнялась новыми вещами, запахами. Рыжий натащил гору пустых бутылок с иностранными этикетками и, наполнив их подкрашенной водою, украсил, как ему казалось, сервант. Там же находились теперь тоненькие трубочки из полиэтилена, пучком торчащие из граненого стакана, и мельхиоровое ведерко для льда. Мама не уставала изготовлять в морозильнике маленькие продолговатые кусочки льда, высыпать в это ведерко и выставлять на стол, даже если Рыжий приходил без бутылки. На стенку у входной двери Рыжий прибил гвоздями длинные планки и подвесил на них коллекцию гербов разных старых городов. Когда сквозняк случайно распахивал дверь, гербы легонько звенели, отвлекая от уроков. А угол возле входной двери, откуда мать настойчиво изгоняла Артемовы коньки, заняли тяжелые ржавые гантели, мешавшие теперь распахнуть настежь дверь. Гантели были самодельные, неуклюжие, килограмм так по десять в каждой. Один раз Артем оттолкнул, было, гантелю ногой и ушибся, никак не ожидая, что она окажется такой тяжелой, неподатливой. Неужели Рыжий сможет поднимать этакую тяжесть по многу раз? На вид он хоть и был плотным и собирался, по его же словам, сгонять брюшко, но на силача не походил, хотя и очень гордился своей волосатой грудью. Иной раз, пообвыкнув, он любил выставить грудь напоказ, сидел у телевизора, распахнув рубашку чуть ли не до пупка, поглаживая завитки рыжих густых волос. В лагере, в самую июльскую жару, когда душно было — не продохнуть, воспитатели — стоило расстегнуть рубашку нараспашку — выгоняли за вольное поведение с танцев, наставляя провинившихся: вы, мол, не дома. Значит, Рыжий, еще не поселившись у них окончательно, считал этот дом своим?
Артем обходил новые предметы стороной, не прикасаясь к ним ни под каким видом, позволяя себе, если очень хотелось, лишь ощупать их внимательным взглядом. Разговаривать с Рыжим он избегал. Едва случалось так, что они оставались в комнате одни, Артем тут же пулей вылетал в коридор, будто бы в туалет, и выжидал в ванной или на кухне, пока в комнату вернется мама или включат телевизор, при котором разговаривать не обязательно, и тихонечко, бочком, проникал в свой уголок, только здесь чуточку освобождаясь от напряжения, которое создавал в комнате Рыжий, быть может, и сам не желая того. Понять его оказалось решительно невозможно. Если с Артемом Рыжий говорил книжным, несколько вымученным языком, то едва заговаривал с мамой — тотчас терял степенность, перескакивал с пятого на десятое, вправлял в разговор лихие словечки, особенно под хмельком, становился порой суетным, неуемным, как мальчишка.
Затаившись в своем углу, Артем читал, возился с марками, потом, умывшись и почистив зубы, долго лежал в постели с открытыми глазами. Порой до него доносился быстрый, мимолетный звук поцелуя, услышать его можно было лишь чудом, когда телевизор на какое-то мгновение умолкал, но мама с Рыжим целовались и все остальное время: когда телевизор то пел, то говорил возбужденными голосами дикторов, рассказывавших обо всем на белом свете. Ему хотелось неслышно привстать и заглянуть в другую часть комнаты, которую отделял теперь от него каменной стеной сервант, но он трусил, не трогался с места, боясь, что, случайно оторвав взгляд от телеэкрана, взрослые могут заметить его голые ноги. Ему было отчего-то жутковато и неприятно представлять, как Рыжий обнимает и целует маму, а та отвечает ему лаской, какую прежде она дарила ему одному. Когда ему становилось уж вовсе нехорошо, он запальчиво спрашивал себя: неужто маме так нужен был цветной телевизор, чтобы ради этого пускать Арнольда жить в дом? Но, подумав немножко, он успокаивался, затихал, объясняя самому себе, что тут главное не телевизор, а сама мама и ее неумение жить в одиночку, скажем, как Робинзон. И все-таки мамин выбор казался ему поспешным. Теперь, гуляя по улице, он часто вглядывался в лица незнакомых мужчин, словно прикидывая, кто бы из них мог подойти ему в роли отчима, сравнивал прохожих с Арнольдом и убеждался, что Рыжий — не самый симпатичный, не самый положительный, чтобы вот так безоглядно остановиться на нем, как это случилось с мамой.
Артем украдкой быстро взглянул на Рыжего, словно желая еще раз утвердиться в своей правоте, но, заметив, что тот крутит ручки у телевизора и может перехватить его изучающий взгляд, спрятался за сервант, лишь бы Рыжий у него чего-нибудь не спросил, не заговорил с ним, как бывало прежде.
