— Ну, Арнольд, дядя Арнольд, — поморщившись, словно выпил касторки, уточнил Артем.
— Поживем — увидим, — мать нахмурилась, но, взглянув на Артема и увидев его маленькую, слабую фигурку, свернувшуюся клубком на постели, смягчилась. — Иди умойся, а то снова уснешь. Тебе же завтра в школу, собери портфель, брюки еще разочек прогладь.
— А свой телевизор купить нельзя?
— А сколько они стоят, ты посмотрел? — укрепив шпилькой «кичку» на макушке, мать посмотрела сердито в зеркало, безмолвно отражавшее стену, оклеенную красными обоями с золотыми завитками в стиле ампир, в очередях почему-то называвшимися «шаляпинскими», и кусочек секретера, уже переехавшего в самый дальний угол, к окну.
Новая расстановка, в которой следовало довершить лишь последние штрихи, радовала, наверное, мамин глаз, но вселяла тревожное и непонятное беспокойство в душу Артема, хотя, казалось, и ему в своем закутке могло дышаться вольнее: и на стены можно повесить все, что угодно, и вечером, если светит уличный фонарь, почитать, повозиться с марками — мать этого, наверное, и не заметит из-за серванта, стеной идущего вверх чуть ли не до самого потолка.
— Ну люди-то телевизоры покупают? — настаивал на своем Артем.
— А ты посмотри на цену, это полезно, а то живешь тут, как в раю. Скоро самому на хлеб добывать придется, вот тогда и узнаешь, что почем.
Артем помолчал. Мать отчего-то казалась ему слишком раздраженной, должно быть, она понимала, что ему хочется сказать больше, да не поворачивается язык.
— А где же тогда Арнольд деньги берет?
— Я в чужом кармане денег не считаю. Он же все-таки начальник отдела, раньше прорабом был в Вышнем Волочке, начальником участка, и руки у него золотые — строитель всегда себе халтуру найдет.
— Значит, он иногородний? — угрюмо спросил Артем.
— Что значит иногородний? Где ты слов-то таких мудреных наглотался?
— Ну, прописка у него есть?
— Ах, вот оно что! А я-то думаю, откуда тут ветер дует? Баба Вера небось напела про прописку-то? Ну, что молчишь? Больше в чужие комнаты твоя нога не ступит. Ты меня понял? Ей своей жизни мало — чужую подавай, как в кино, а ты и уши развесил. На что она тебе нужна-то, вся эта муть житейская? Расти, гуляй себе вволю, потом жизнь закрутит, и не такое узнаешь.
— Значит, ты его хочешь у нас прописать? — сухо спросил Артем, тотчас живо представив, как Рыжий, прописавшись у них как жилец, начинает делить комнату пополам, прямо по люстре, так, чтобы и цветной телевизор, который так хочется смотреть маме, остался на его половине. Ставит стену из фанеры, так, что им с мамой, оставшись у окна, теперь никуда не выйти: ни в коридор, ни на кухню — хоть прыгай в окошко со второго этажа.
— Прописать? — все настойчивей спрашивал Артем, не замечая, что мать застыла у зеркала неподвижно, уронив расческу на пол, но отчего-то не наклоняясь за ней. — Но ты же его совсем не знаешь. Я слышал, по радио говорили: прежде, чем выходить замуж, нужно встречаться пять лет.
— Что же, мне эти пять лет по-собачьи жить? — всхлипывая, выкрикнула мать и, упав ничком на кровать, зарыдала горько и безутешно.
— Ма! Ма, не плачь, не надо!
Артем вскочил с постели, бросился к аптечке, но, рванув на себя маленький ящик, где хранились таблетки, все рассыпал по полу, а валерьяновых капель, которые мама любила пить прежде, когда плакала, не нашел. Он метался по комнате, не зная, как поступить.
— Ма, мамочка, не плачь, я больше не буду!
Артем упал рядом с матерью на кровать, обняв ее виновато, стыдливо. Ее мягкие, округлые лопатки вздрагивали у него под рукой, и каждое их движение больно отзывалось в сердце.
— Пусти! Сперва нагадит, а потом подлизывается, — мать, оттолкнув Артема, присела на постели и, увидев в зеркале свою изуродованную прическу и тушь, расплывшуюся по лицу, опять заплакала.
— Господи! За что все эти муки на мою голову. Другие живут, и все у них, как в песне, куплет к куплету. А у меня все кувырком. Ты же его сперва хорошо принял, сидели тут, про марки говорили. Что он тебе, на хвост наступил? Чем он тебе не отец? И вежлив, и следит за собой, и поговорит, уж куда лучше, чем у твоего Геныча отец — алкаш: как после одиннадцати вернешься, завсегда в подъезде валяется. Такого отца тебе, что ли, привести?
Мать, выговорившись, зарыдала еще громче, и у Артема по щеке покатилась слеза вины и понимания. Видно, что спор их был безнадежен. Рыжий был отчего-то нужен маме, как хлеб или вода, Артем понял это только теперь. Выходит, все, что она отвечала ему прежде: мол, поживем — увидим, бывать свадьбе или не бывать — все это было полуправдой. Сама-то для себя она решила твердо — выйти за Рыжего замуж.
— Ну чем он тебе не показался? — всхлипывая, спрашивала мать.
— Я объясню, — поспешно воскликнул Артем. — Он мне в шахматы партию проиграл и смешал фигуры, чтобы ты не подумала, что выиграл я. А во второй раз я уже подстроил мат…
Артем замолчал оттого, что в пересказе его случившееся между ним и Рыжим казалось мелким и глупым, рисовалось не так, как оно было на самом деле.
