Артем слушал его безучастно, снова мучаясь навязчивой идеей поделиться, рассказать кому-нибудь, пусть даже Помазе, о Рыжем, мечтающем стать ему отчимом. И правду ли говорит баба Вера, считая, что отчим — это тот же самый отец? Артему думалось — откройся он кому-нибудь из ребят, и тогда, наверное, удалось бы найти в округе мальчишку, у которого уже есть вот такой новый отец, спросить, как с ним обходиться, как можно его называть. Что, если мать и в самом деле заставит его называть отцом Арнольда с его рыжей бородой, от которой приятно, как от женщины, пахнет духами? А как быть иначе, если живешь с человеком в одной тесной комнатушке, сталкиваешься с ним нос к носу? Может, никак его не называть? Может ли отчим наказывать за провинности ремнем, как Фралю его отец? Будет ли он подписывать дневник? Рыжий казался Артему человеком дотошным и педантичным, энергия из него постоянно хлестала через край. Трудно было представить, чтобы он отказал себе в удовольствии заглянуть в дневник, прозевал вдруг такой случай, как это бывало с мамой. Значит, о двойке сразу будет известно дома, и наказания станут неотвратимей, жестче, мать перестанет давать деньги на кино. Будет ли Рыжий ходить на собрания в школу? Представив Рыжего, энергичной походкой, с тросточкой в руке, пересекающего школьный вестибюль, Артем похолодел. Появись Рыжий в школе, он докопается тут же, что деньги, которые давали Артему на школьные завтраки, он никуда не сдавал, весь прошлый год тратил их по своему разумению — на марки.
Словом, чем отличается отчим, от настоящего отца, которого не выбирают? «Вот вчера, — подумал вдруг Артем, — будь на месте Рыжего отец, я бы не обиделся на него, как не обиделся на мать, по незнанию разрушившую счастливую игру за миг до победы, в тот самый момент, когда я увидел и рассчитал мягкий, красивый мат с жертвой коня». Почему же тогда он не чувствовал на душе ни сильной обиды, ни злости на мать? Возможно, мать, так или иначе, он воспринимал как начало, коему его подчинила природа, никогда не спорил с нею, чувствовал, что придется уступить. Рыжий же представлялся ему отчего-то соперником, который еще не раскрыл себя никак, не показал, за что его можно уважать. В самом деле, за что мать выбрала его среди всех мужчин на земле, отчего позвала в дом? Отчего, когда на пороге появлялся Рыжий, мать начинала ходить по комнате совсем иначе, легко, пританцовывая, без устали хлопотала по хозяйству и не ругала больше свою судьбу. Рыжий, несомненно, менял ее в положительную сторону, не обладая ни одним из достоинств, которое Артем мог бы заметить и оценить. За что же тогда его полюбила мама? Этот вопрос неотступно мучил Артема с рокового прошлого четверга, когда Рыжий вдруг возник в их жизни, чтобы остаться на каждый день, значит — навсегда.
— Ах, вот вы где?
Артем вздрогнул и, задрав вслед за Помазой голову, увидел Геныча. Тот сидел на заборе верхом с сигаретой в зубах.
— Кто-то меня сегодня домой на карачках повезет?
— За что? — испугался Помаза. — Я тебя везде искал, ты же сказал, зайдешь ко мне домой.
— Не я к тебе, а ты ко мне. Сено к лошади не ходит. А я сейчас в школе был. Вы тут сидите и ничего не знаете. А у вас будет новая классная. Такая краля! Химию будет преподавать. Юбка у нее длинная, до пола, идет так, что не видно каблуков, плывет как по воде, а фигура — во!
Геныч, оторвав руки от забора, попытался сделать перед собою круговое движение руками, но, пошатнувшись, снова ухватился за забор, дорисовав картину сильным словом.
Артем вздохнул, прикидывая, как бы теперь незаметно уйти, прежде, чем Геныч вспомнит про клюшку с автографами. До шахмат спросить о ней язык у Артема как-то не повернулся, оттого что в комнате была мама, которой не очень понравились его расспросы о машине. Ну, а после — разговаривать с Рыжим ему расхотелось.
Так и не подыскав предлога, Артем встал.
— Эй, черный глаз, — окликнул его Геныч, спрыгнув с забора.
— Мне домой, — буркнул Артем, пряча за спину сами собой сжимавшиеся от злости кулаки. Его и прежде коробила эта странная привычка унижать своих друзей едкими, каждый раз новыми, прозвищами: Геныч ужасно любил эту игру, но отчего-то почти не применял ее к другим.
— Как это домой? — переспросил Геныч. — А клюшка?
— Клюшки не будет.
— Как не будет? — Геныч опешил.
— Он уехал и больше не вернется, — чувствуя, что из глаз вот-вот хлынут слезы, Артем бросился прочь.
— Артемка, прибери свой хлам в углу, книжки спрячь в чемодан. Арнольд вечером телевизор привезет, а в комнате бог знает что.
Мать на этот раз причесывалась на ходу, стоя возле трюмо во весь рост.
— А зачем?
— Что зачем?
— Телевизор, — уточнил Артем, протирая кулаками глаза.
— Ты что, не знаешь, зачем покупают телевизор? Белье стирать.
— Но телевизор же у нас есть.
— Так тот цветной. Иди-ка помойся, а то поутру, я вижу, голова у тебя не варит.
— Значит, он у нас будет жить? — помолчав, спросил Артем.
— Кто это он?
— Ну этот, — Артем осекся, чуть не назвав Арнольда, как в прошлый раз, Рыжим.
— У тебя совсем, что ли, память отшибло? Себя-то, помнишь, как зовут?
