В дверь резко, громче, чем принято у воспитанных людей, постучали:
— Ольга Борисовна, позвольте войти?
Артем выглянул из своего угла и увидел нелепо улыбающуюся физиономию штангиста. Он легонько приотворил дверь коленкой, намереваясь если не войти, то заполнить своим массивным, грузным телом весь дверной проем, занять точку обзора, которая позволила бы рассмотреть происходящее в комнате без особого труда. Мама же, предупредив его намерения, вовремя придержала дверь, мягко, но настойчиво, не позволив ей распахнуться настежь, как того хотел штангист.
— У меня к вам вопрос, — сказал Ключкарев тоном, каким начальники обыкновенно обращаются к подчиненным.
— Я сейчас выйду, я не одета, — с некоторым вызовом извинилась мать.
— Хорошо, я подожду, — буркнул сосед и, отвалившись назад, оставил, наконец, дверь в покое.
— Что ему нужно? — деловито осведомился Рыжий, наблюдавший всю эту сцену от телевизора из того самого угла, который так старательно закрывала от Ключкарева мама.
— Шут его знает. Он у нас за главного, вроде ответственного за квартиру. Все ему надо, до всех ему есть дело. С женой на пару графики чертит, кто когда дежурит. Раньше пробовал даже отметки за чистоту выставлять. Заняться-то больше нечем — не книжки же читать.
— А чем он занимается, работает где? — заинтересовался Рыжий, зачем-то взяв со стула пиджак.
— Кажется, складом каким-то заведует, спортинвентарь, наверное, выдает, а когда перепись приходила, назвался — ответственный работник. Отвечает там, надо понимать, за что-то, недаром же в ведомости расписывается. Холодильник вон «Розенлев» купили, на «Москвич», поговаривают, в очереди стоят.
— А ну-ка, давай я с ним побеседую, — Арнольд цепким движением поймал тапочек, убежавший от него на целый шаг и, накинув пиджак, вышел в коридор.
Мама, напряженно вслушиваясь, осталась у закрытой двери. Артем невольно выскользнул из своего закутка, встав рядом с нею. За дверью на мгновение воцарилась тишина, а потом оттуда прилетел булькающий, дьявольский звук, и Артем понял, что смеется Ключкарев, смеха от которого, казалось, дождаться немногим легче, чем в пустыне дождя. Рывком отворив дверь, в комнату заглянул Рыжий и, подмигнув зачем-то Артему, попросил:
— Оль, а ну-ка кинь мне водки из бара, сейчас мы по-мужски, за бутылкой, поговорим.
— А что ему надо? — растерянно спросила мать, доставая бутылку.
— А, формальности, — пояснил Рыжий. — Выспрашивал, прописан ли я тут, коли живу. Не положено, говорит.
— Господи, всюду нос надо сунуть, — всплеснула руками мать.
— Да не волнуйся, я вроде вопрос уладил. Говорит только, убирать теперь надо не две недели, а три, по числу, значит, жильцов. Ну, а с пропиской нам нечего спешить, поживем да притремся. Я правильно говорю, Артем?
Рыжий исчез. Артем не поднимал головы, боясь пошевелиться. Неужели мать рассказала Рыжему все то, что он со слов бабы Веры спрашивал про прописку тогда, утром, когда хотел уговорить маму не брать Рыжего в дом? Может, у взрослых принято передавать друг другу разговоры, а он никак не хочет простить Помазе, что тот сболтнул Генычу про марки и клюшку?
— Ну, что стоишь? Иди делай быстрее уроки, — резко приказала мама. Отчего-то лицо ее стало вдруг холодным. — С Арнольдом-то ты думаешь разговаривать? Все мычишь, как бычок. В шахматы почему отказался с ним вчера играть?
— Я не знаю, — оправдываясь, вымолвил Артем, но не договорил.
— Чего ты не знаешь?
— Как его называть.
— Я же сказала — зови отцом.
— Но он же мне не отец?
— Ну, говори — отчим, хоть это не по-русски, или тогда — дядя Арнольд, — смирившись, предложила мать. — Только не молчи, словно он нам чужой.
Свадьбу играли в ресторане, в маленьком банкетном зале, убранном деревянными панелями под орех, тяжелыми бархатными портьерами, за которыми сквозь прозрачный тюль виднелась улица, мелькавшие мимо машины, очертания которых не удавалось разобрать. В банкетный зал обычно проходили возле эстрады, где ждали оркестрантов скрытые чехлами инструменты, но Рыжий распорядился открыть боковую дверь. Ему нравилось стоять в вестибюле и зазывать гостей в зал, где на столах сверкали приборы и белые тарелки, отражавшие огни хрустальных люстр. Мамину голову украсила фата: серебряный обруч с искусственными цветами и легким, воздушным шлейфом из гипюра. Мама поминутно оглядывала себя в большом зеркале, стоявшем в другом углу вестибюля, и улыбалась, — наверное, нравилась самой себе. Артем прятался за спины гостей, метался по вестибюлю, чувствуя себя немножко лишним оттого, что знал: когда женятся молодые, детей на свадьбе не бывает — не родились еще. Сознание своей ненужности мучило его, снова поднимая в душе сомнения, бесполезные уж теперь, когда праздник бурлил вокруг и ничто не могло его остановить.
