— Да алименты, я говорю, деньги. Четверть зарплаты вычитают с мужиков за былые грехи.
— А отец нам деньги не высылает?
— Нет, какой же ты непонятливый. Он нас с тобой бросил — тринадцать лет ни ответа ни привета.
— А почему? Может, он адрес потерял?
— Господи, глупостей-то не говори. Почемучкой стал, как пятилетний ребенок. Что тебе отец-то сегодня дался? Вон тебе дед, фотография висит, если тебе примеры нужны. Участник войны, два ордена, пять медалей, если бы не раны, да пожил бы он еще годков десять, глупостей мне бы не насоветовал. Это мать меня надоумила, мол, хоть и без мужа, а рожай. Вот и родила я тебя на свою голову, только потом уж поняла, что никому я с прицепом-то не нужна. Мужики-то сами как дети, ищут, кто бы их нянчил да пыль с ушей стряхивал. Господи, за что все это на мои плечи свалилось?
Мать обняла Артема крепко-крепко, как не обнимала его с тех пор, как у них поселился Рыжий, и заплакала.
— Бабушку-то ты помнишь?
— Помню, она добрая была, — с готовностью подтвердил Артем, зная, что матери от этого станет чуточку легче. Этот вопрос мать ему задавала и прежде, каждый раз, когда принималась говорить о своей одинокой доле, и он каждый раз послушно кивал головой, хотя, если сказать честно, помнил бабушку только со слов матери. Умерла-то бабушка, когда ему было пять лет. Та начальная пора его жизни помнилась ему смутно, не оставила в душе зримого следа. Ему порой казалось, что он видит дачу, где они снимали у хозяев комнату в последнее бабушкино лето, и мелкую речку в овраге, где взрослые купали его. После бабушкиной смерти он не бывал в тех местах, значит, запомнил с младенчества эти картины и должен был бы помнить и бабушку. Кажется, помнил он лишь ее руки, коричневые от табака — она работала во вредном цеху на табачной фабрике. Лицо же бабушкино, смотревшее на него с фотографий в семейном альбоме, казалось ему совсем незнакомым. Незнакомыми, хотя и добрыми, были ее глаза, но сколько он ни всматривался в родные черты, они не говорили его памяти ничего.
Зато деда, которого он не мог видеть никогда, Артем, казалось бы, знал лучше и помнил. В секретере у него стоял письменный прибор — железная чернильница на массивном сером камне, — подаренный деду к шестидесятилетию, а в шкатулке хранились дедовы медали. Когда приходили приятели, Артем бережно раскладывал медали на столе и объяснял подробно, когда и какая медаль дедом была получена и за какие заслуги. От матери он знал, что у деда было еще два ордена: орден Красной Звезды и орден Отечественной войны II степени, и очень жалел, что орденов этих не застал, но медали остались в семье, и Артем привык к ним, как к своим. Еще от деда осталась старенькая полевая сумка. Раньше, мальчуганом, Артем любил брать ее во двор, когда играли в войну, но теперь, поумнев с годами, жалел — вдруг потеряешь.
Про деда Артем знал немало, помнил со слов матери, что тот работал после войны слесарем на заводе, возле кинотеатра «Звездный». Его портрет, который когда-то висел на доске Почета, мать повесила Артему в изголовье постели. И Артем, порой разговаривая сам с собой, прикидывая, как поступить, часто поглядывал на портрет. Ему вдруг начинало казаться, что дед улыбается ему глазами, вроде сочувствует ему.
— Господи, была бы жива мама, проблем бы теперь не было. Сколько ей говорили-то: пойди проверься к врачу, не для тебя эта работа, а она все, бывало, отмахивалась. Видно, держало ее то, что пенсия у них в цеху раньше, чем у других. Только до пенсии-то и дожила. А все почему? Молодые работать не хотят. Ищут, где полегче, живут себе припеваючи, как твой родной папаша.
— А кто он был по профессии?
— Господи, опять свои песни запел! Ну не пытай, не хочется мне его вспоминать, — мать вздохнула, вытерла платочком слезы. — Артист он, в цирке работает, акробат с подкидной доски.
— Артист? — переспросил Артем в ошеломлении.
— Артист цирка, — неохотно, будто вынужденно, заговорила мать, все еще сомневаясь, стоит ли об этом вспоминать да объяснять сыну. — В шапито он выступал. Понравился он мне: не мальчик, мужчина, обхождение другое, в ресторан пригласил, а потом в цирк на представление. Прыгал он здорово: взлетит вверх и крутится — где голова, где ноги — не поймешь, сердце у меня, помню, обмирало. Словом — полюбила я его, встречаться стали, в общежитии они, артисты-то, жили, в студенческом. Вот туда он меня и водил, пока гастроли не кончились. Когда уезжал, обещал — напишу. Месяц жду, другой. Потом не выдержала, сама ему написала в Москву на Госцирк, потом узнала, что он в Тбилиси, еще одно послала письмо, где писала про тебя, что ребенок будет. Так он нам и не ответил! У него, наверное, таких Артемов — в каждом городе после гастролей. Афиша одна от него осталась, больше ничего, — мать подошла к шифоньеру и, порывшись на своей полке, достала откуда-то со дна, из-под газеты, сложенный вчетверо лист.
